Войти

 


01//

Литературный

Лабиринт

 


02//

Психология Поступков

Life Коучинг


03//

Анатомия Чувств

 


04//

Модный бульвар

Fashion & Style


05//

Парад планет

О сакральном 


06// 

Comments

 


 

 

Дорогие друзья, знакомьтесь - Лариса Лали Хадонова-Бениаидзе. 

Лали Хадонова о себе: “Вот уже 3 года удачно нахожусь на пенсии...свобода. В моем активе песни, которые неоднократно выходили в финал конкурсов, с удовольствием принимаю в них участие как автор. Руковожу некоммерческим театром-студией "Ла-Ле",Удивительно, что желание писать не иссякает.

... Живу во Владикавказе, написала 2 пьесы,по которым хочу поставить спектакли, член Российского авторского общества…” Граница Прошло 10 лет …Граница…Последний раз пересекала ее где-то в 96 году...

Популярные статьи

liliya-brick“Никто не является более желанным или более опасным, чем женщина с секретом.....” Загадочная, непонятная, манящая... Муза Маяковского. Возлюбленная...
antologiya-epoxi-slychainie-svyaziЯ давно хотела найти это стихотворение Е.Евтушенко. Именно сегодня, совершенно случайно, я его встретила... Это стихотворение поэт назвал самым удачным...
nash-konkyrs  Литературный Конкурс: “ Short - Short Story” Произведения малой прозаической формы Дорогие читатели, знакомим вас с нашими новыми авторами –...

Перед Вами два великолепных рассказа, а между ними пропасть - лет, событий, культур.... Почему вдруг эта странная параллель? Рассказ Чехова, опубликованный в далёком 1888-м году в журнале «Северный вестник» и рассказ молодой, популярной французской писательницы Анны Гавальды…. - что общего между этими незатейливыми сюжетами?

Почему «Именины» Чехова признаны шедевром и вершиной творчества великого  писателя? А над коротким рассказом «Тест» Анны Гавальды рыдают навзрыд современные, отнюдь не сентиментальные, леди…. Ответ прост - Человеческие чувства и ценности не устаревают, они вечны. А сакральное Чудо Рождения - незыблемо, прекрасно и хрупко.... и зависимо лишь от "Книги Судеб", которую вершит Провидение.

*****

Анна
Гавальда: "ТЕСТ" 

AGКакой же дурой становится женщина, когда хочет ребенка! Какие же все бабы дуры. Стоит ей узнать, что она беременна, и готово дело, открываются шлюзы: любовь, любовь, любовь. И все, больше ее не заткнешь. Дуры. Она – как все. Думает, что беременна. Ей так кажется. Это возможно. Не то чтобы совсем наверняка, но почти. Она выжидает еще несколько дней. Мало ли что. Тест на беременность стоит в аптеке 59 франков. Она это знает. Помнит по первому ребенку. Она говорит себе: подожду еще два дня и сделаю анализ. Конечно, она не выдерживает. Думает: ну что такое 59 франков, если, может быть, может быть – я беременна? Что такое 59 франков, если через две минуты я буду все знать точно? 59 франков, чтобы открыть наконец шлюзы, а то ведь так можно и лопнуть, там, внутри, все кипит-бурлит, даже живот немножко ноет. Она бежит в аптеку. Не в ту, куда ходит обычно, – в другую, подальше от дома, где ее не знают. Входит, такая вся из себя равнодушная: «Тест на беременность, пожалуйста», а сердце бьется сильно-сильно. Она возвращается домой. Она не спешит. Она растягивает удовольствие. Вот он, тест, в ее сумочке, на тумбочке в прихожей, а она суетится по дому. Она пока еще хозяйка положения. Складывает белье. Идет в садик за ребенком. Болтает с другими мамашами. Смеется. У нее хорошее настроение. Она готовит полдник. Намазывает масло на тосты. Старательно. Слизывает варенье с ложки. Не может удержаться и целует своего сынишку. Куда попало. В шейку. В щечки. В макушку. Он говорит: «Хватит, мама, пусти». Она сажает его перед ящиком с «Лего», а сама все никак не может отойти и мешает ему играть. Потом спускается по лестнице. Старается не замечать свою сумочку, но не получается. Она останавливается. Достает тест. Она нервничает, открывая коробочку. Раздирает упаковку зубами. Инструкцию она прочтет потом. Сначала надо пописать на эту штуку. Закрыть ее колпачком, как шариковую ручку. Она держит это в руке, тепленькое. Потом кладет куда-то. Читает инструкцию. Подождать четыре минуты и проверить контрольные квадратики. Если оба квадратика порозовели, это значит, в вашей моче, мадам, много ХГГ (хорионического гонадотропного гормона), если оба квадратика порозовели, это значит, что вы, мадам, беременны. Четыре минуты – как долго! Ладно, пока можно выпить чаю. Она ставит кухонный таймер на яйцо «в мешочке». Четыре минуты… вот. Не надо трогать тест. Она обжигает губы горячим чаем. Заглядывает в полупустой холодильник и размышляет, что бы приготовить на ужин. Четыре минуты она не выдерживает, да это и ни к чему. Результат уже есть. Беременна. Она так и знала. Трубочку она бросает на самое дно мусорного ведра. Хорошенько прикрывает сверху консервными банками и пакетами. Пока это будет ее секрет. Ну вот, теперь ей легче. Она делает глубокий вдох полной грудью. Она так и знала. Это уж просто для очистки совести. Все, шлюзы открыты. Теперь можно подумать о чем-нибудь другом. Ни о чем другом она больше думать не будет. Присмотритесь как-нибудь к беременной женщине: вам кажется, что она переходит улицу, или работает, или даже говорит с вами. Ничего подобного. Она думает о своем ребенке. Она не признается в этом, но ни одной минуты не проходит за все девять месяцев, чтобы она не думала о ребенке. Да, она вас слушает, но почти не слышит. Она кивает, но на самом деле ей все равно. Она представляет себе, какой он. Пять миллиметров: с пшеничное зернышко. Один сантиметр: с ракушку. Пять сантиметров: с этот вот ластик на ее письменном столе. Двадцать сантиметров к пятому месяцу: с ее раскрытую ладонь. Еще ничего не заметно. Совершенно ничего, но она то и дело трогает свой живот. Да нет, не свой живот она трогает, а его. Точно так же она гладит по голове своего старшего. Это то же самое. Она сказала мужу. Продумывала, как преподнести ему новость. Разыгрывала в уме целый спектакль, искала особенный голос, бейте-барабаны-плачьте-скрипки… А потом махнула рукой. Она сказала ему ночью, в темноте, когда они переплелись ногами, но просто чтобы уснуть. «Я беременна», – сказала она, и муж поцеловал ее в ухо. «Вот и хорошо», – ответил он. И сыну она тоже сказала: «Знаешь, у мамы в животе ребеночек. У тебя родится братик или сестричка, как у мамы Пьера. И ты сможешь катать колясочку, как Пьер». Сынишка приподнял ее свитер и спросил: «А где же он? Где ребеночек?» Она разыскала на полках книжку Лоранс Перну «Я жду ребенка». Весьма потрепанный томик, который уже успел послужить и ей, и ее невестке, и еще одной подруге. Первым делом она откроет его на середине, где фотографии.

Глава называется «Жизнь до рождения» – от «яйцеклетки в окружении сперматозоидов» и до «шесть месяцев: он сосет палец». Она долго рассматривает малюсенькие ручки с просвечивающими жилками и бровки – на некоторых снимках уже видны бровки. Потом она сразу переходит к главе «Когда мне рожать?». Там есть таблица, по которой можно вычислить срок с точностью до дня («черные цифры: дата начала последней менструации, красные цифры: вероятная дата родов»). Так, значит, малыш родится 29 ноября. И что у нас 29 ноября? Она поднимает глаза и упирается взглядом в календарь на стене рядом с микроволновкой. 29 ноября… Святой Сатюрнен. Сатюрнен – этого только не хватало! – думает она и улыбается. Кладет куда-то книгу и забывает о ней. Вряд ли откроет ее еще раз. Потому что все остальное: как питаться, пигментные пятна, растяжки, половая жизнь, будет ли ваш ребенок нормальным, подготовка к родам, правда о боли и прочее, все это ее не волнует, просто неинтересно. Природа лучше знает. Она спит на ходу и ест большие соленые огурцы а-ля рюс за завтраком, обедом и ужином. В конце третьего месяца следует в первый раз показаться гинекологу. Сдать анализы, оформить страховку и уведомление о беременности для работодателя. Она идет туда в обеденный перерыв. Волнуется, но виду не подает. Врач тот же, что помог родиться ее первому ребенку. Они болтают о том о сем: как ваш муж, как работа? А ваша диссертация, продвигается? А как ваши дети, учатся? А эта школа, по-вашему, как?.. Рядом со смотровым столом стоит аппарат УЗИ. Она ложится. Экран еще не включен, но она не может отвести от него глаз. Первым делом врач дает ей послушать удары невидимого сердца. Звук отрегулирован так, что слышно на весь кабинет: Бум-бум-бум-бум-бум-бум. И у нее, как у полной идиотки, глаза уже на мокром месте. А потом он показывает ей ребенка. Крошечный человечек шевелит ручками и ножками. Десять сантиметров, сорок пять граммов. Хорошо виден позвоночник, можно даже пересчитать позвонки. Рот у нее, наверно, широко раскрыт, но она не произносит ни звука. Доктор усмехается. «Ха, – говорит он, – известное дело, от этого и самые болтливые немеют». Пока она одевается, он заполняет карту, вкладывает туда снимки, которые уже выдал аппарат. Она сядет в машину и не сразу тронется – будет, затаив дыхание, долго разглядывать эти снимки, пока не выучит их наизусть. Прошли недели, и живот у нее вырос. Груди тоже. Теперь она носит 95С. Немыслимо. Она пошла в магазин для будущих мам купить себе одежду. И тут благоразумие ей изменило. Она выбрала платье – очень красивое и довольно дорогое – к свадьбе двоюродной сестры, намеченной на конец августа. Льняное платье с перламутровыми пуговками по всей длине. Она долго колебалась, потому что не уверена, что будет рожать еще, а так получается дороговато, конечно… Она стоит в примерочной и ломает голову, путаясь в подсчетах. Когда она выходит с платьем в руках и сомнением на лице, продавщица говорит ей: «Доставьте же себе удовольствие! Да, вы будете носить его недолго, ну и что, зато сколько радости. И вообще, беременная женщина не должна ни в чем себе отказывать». Это было сказано шутливым тоном, но все равно, какая хорошая продавщица. Это она думает уже на улице, неся в руке большой пакет со своим «безрассудством». Ей очень хочется писать. Все правильно. И вообще, эта свадьба много для нее значит, потому что ее сын будет в свите невесты. Конечно, это глупость, но ей безумно приятно. А вот и еще один повод для мучительных сомнений: пол ребенка. Спросить – не спросить, узнавать или не узнавать заранее: мальчик или девочка? Ведь приближается пятый месяц, а с ним и второй ультразвук, когда уже все будет видно.

У себя на работе она сталкивается с массой более сложных проблем и должна принимать ответственные решения каждую минуту. Принимает, куда деваться. Ей за это платят. Но тут… она не знает. Когда ждала первого, спросила, хотелось знать, ладно. Но теперь ей настолько все равно, будет ли это мальчик или девочка, абсолютно все равно. Решено, она не хочет знать. «Вы уверены?» – переспрашивает врач. Она уже не уверена. «Вот что, я вам ничего не скажу, посмотрим, может, разглядите что-нибудь сами». Он медленно водит датчиком по ее вымазанному гелем животу. Где-то останавливается, записывает, поясняет, а где-то чиркает быстро и улыбается, наконец говорит: «Все, можете одеваться». «Ну?» – спрашивает он. Она кое-что заметила, но не уверена. «И что же вы заметили?» Ну, в общем-то, она, кажется, видела, что он мальчик, верно?.. «А-а, не знаю, не знаю», – смеется доктор и прямо облизывается от удовольствия. Ей хочется вцепиться в воротник его халата и тряхнуть хорошенько, чтобы сказал. Но нет. Пусть это будет сюрприз. Летом с большим животом жарко. А уж по ночам… Спится плохо, как ни повернись, неудобно. Ничего, потерпим.

Времени до свадьбы остается все меньше. Вся семья в напряжении. Она говорит, что возьмет на себя букеты. Самое милое дело при ее слоновьих габаритах. Ее посадят посреди комнаты, мальчики будут приносить, что потребуется, и она украсит все, что только можно. А пока она бегает по обувным магазинам, ищет «белые закрытые сандалии». Невеста хочет, чтобы вся свита была обута одинаково. Вот ведь додумалась. Попробуй найди белые сандалии в конце августа. «Мадам, ведь скоро начало учебного года». Наконец хоть какие-то удалось отыскать, правда, страшненькие и на размер больше. Она смотрит на своего уже совсем большого малыша, а он красуется перед магазинными зеркалами – деревянный меч на поясе шортиков, новые ботинки на ногах. Для него это межгалактические сапоги-скороходы с лазерными застежками, слепому ясно. Какой же он чудесный, даже в этих жутких сандалиях. И вдруг ее кто-то сильно толкает в живот. Изнутри. Она и раньше чувствовала там толчки, движения, но вот чтобы так отчетливо – это впервые.

– …Мадам? Мадам?.. Вам показать что-нибудь еще?..

– Нет-нет, все, извините, пожалуйста.

– Ну что вы, мадам.

Хочешь шарик, заинька? По воскресеньям ее муж занят делом. Он обустраивает комнатку, где раньше у них хранилось белье. Часто просит брата приехать помочь. Она закупила побольше пива и то и дело прикрикивает на своего малыша, чтобы тот не путался у них под ногами. Перед сном она листает журналы по дизайну, ищет в них интересные идеи. Времени достаточно. Они не обсуждают, как назовут ребенка, потому что имена им нравятся разные и оба знают, что последнее слово все равно останется за ней… так что какой смысл?

В четверг, 20 августа, ей надо идти на очередной осмотр – шесть месяцев. О господи, сколько можно! Момент действительно не самый подходящий, подготовка к празднеству идет вовсю. Как нарочно, сегодня утром жених с невестой съездили в Ранжи и привезли горы цветов. Едва уместились в две ванны и детский надувной бассейн. Около двух она откладывает садовые ножницы, снимает фартук и говорит родным, что малыш спит в желтой комнате. Если он проснется до ее прихода, пусть его покормят, ладно? Да, да, она не забудет на обратном пути купить хлеба, суперклей и рафию для букетов. Приняв душ, она втискивает свой большой живот за руль машины. Включает радио и говорит себе, что в конце концов эта передышка даже к лучшему: когда слишком много женщин собираются за одним столом, если руки у всех заняты, то уж языки-то свободны. Вот они их и распускают почем зря.

В приемной уже дожидаются своей очереди две женщины. Можно погадать, пытаясь по форме живота определить, кто на каком месяце. Она читает какой-то древний номер «Пари-Матч», тех незапамятных времен, когда Джонни Холлидей еще был с Аделиной. Она входит в кабинет, доктор здоровается с ней за руку: как поживаете?

---Спасибо, хорошо, а вы?

Она кладет сумку и садится. Он набирает на компьютере ее фамилию. Все данные уже хранятся в памяти: сколько недель с последних месячных и прочее. Потом она раздевается. Пока она взвешивается, доктор застилает кушетку бумажной простыней, потом измеряет ей давление. Сейчас он сделает быстрый «контрольный» ультразвук, чтобы проверить сердце плода. Закончив осмотр, вернется к компьютеру и что-то добавит в карту. У гинекологов есть один излюбленный прием. Когда женщина лежит с задранными ногами, они задают ей множество самых неожиданных вопросов, чтобы она хоть на минутку забыла о своей непристойной позе. Иногда это помогает, но чаще – нет. Вот и теперь, он спрашивает, чувствует ли она шевеление, она начинает отвечать: «Да, чувствовала, но в последнее время реже…» – и не договаривает, потому что видит, что он ее не слушает. Он-то, конечно, уже все понял. Руки его крутят еще рычажки аппарата, но это так, для виду, он-то ведь все уже понял. Он поворачивает картинку на экране так и этак, движения его вдруг стали резкими, а лицо как будто мгновенно постарело. Она приподнимается на локтях, она тоже уже все поняла, но спрашивает: «Что случилось?» Он говорит ей: «Одевайтесь», – как будто ничего не слышал, и она опять спрашивает: «Что случилось?» Он отвечает: «Есть проблема, плод мертв».

Она одевается. Когда она снова садится перед ним, ее лицо непроницаемо. Она молчит. Он барабанит по клавиатуре, набирая много чего-то непонятного, и одновременно куда-то звонит. Потом говорит ей: «Нам с вами предстоят не самые веселые минуты». Она не знает, как это понимать. «Не самые веселые минуты» – что он имеет в виду? Бесконечные анализы крови, от которых у нее вся рука будет в синяках, или завтрашний ультразвук, изображения на экране, колонки цифр и анализ данных – все, что он будет делать, чтобы понять то, чего не поймет никогда. Или «не самые веселые минуты» – это роды в ночь на воскресенье в больнице «скорой помощи», с дежурным врачом, недовольным, что его «опять» разбудили? Да, наверно, это и есть «не самые веселые минуты» – рожать в муках, без обезболивания, потому что слишком поздно. Когда так больно, что, кажется, сейчас вытошнишь свои внутренности, вместо того, чтобы тужиться, как тебе велят. Когда муж, беспомощный и такой неловкий, гладит твою руку, пока из тебя не выйдет наконец эта мертвая штуковина. Или, может быть, «не самые веселые минуты» – это лежать на следующее утро в палате родильного отделения с опустевшим животом и слышать, как за стенкой плачет младенец. Одного она так и не поймет: почему он сказал «нам с вами предстоят не самые веселые минуты»? Врач тем временем продолжает заполнять историю болезни и, щелкая мышью, говорит, что плод отправят на вскрытие в парижский центр чего-то-там, но она уже давно его не слушает. Еще он говорит ей: «Меня восхищает ваше хладнокровие». Она ничего не отвечает. На улицу она выходит через черный ход, потому что у нее не хватает духу пройти через приемную. Она еще долго будет плакать в машине, но одно уже знает точно: свадьбу она не омрачит. Для всех ее горе может подождать два дня.

И вот суббота, и на ней то самое льняное платье с перламутровыми пуговками. Она одела сынишку и сфотографировала его перед выходом, потому что знает, что из костюмчика маленького лорда Фаунтлероя он скоро вырастет. По дороге в церковь они заехали в клинику, чтобы она приняла под наблюдением специалиста мерзкую таблетку, которая изгоняет любой плод, желанный или нет, все равно. А потом она осыпала новобрачных рисом и прохаживалась по безупречно выровненному гравию аллей с бокалом шампанского в руке. Она нахмурилась, увидев, что ее маленький лорд Фаунтлерой пьет кока-колу прямо из бутылки, проверила, в порядке ли букеты. Она обменивалась любезностями и поддерживала светский разговор, потому что так полагается вести себя гостям на свадьбе. И тут – откуда только взялась, как из воздуха возникла – рядом оказалась прелестная молодая женщина, незнакомая ей, видимо, гостья со стороны жениха. Все произошло совершенно неожиданно: незнакомка положила обе ладони на ее живот и сказала: «Можно?.. Говорят, это на счастье…» И что ей, по-вашему, было делать? Конечно же, она попыталась улыбнуться.

*****

Антон Чехов: "ИМЕНИНЫ"

1

     После  именинного  обеда,  с  его  восемью   блюдами   и   бесконечными разговорами, жена именинника  Ольга  Михайловна  пошла  в  сад.  Обязанность непрерывно  улыбаться  и  говорить,  звон  посуды,  бестолковость  прислуги, длинные обеденные антракты и корсет, CHEXOVкоторый она  надела,  чтобы  скрыть  от гостей свою беременность,  утомили  ее  до  изнеможения.  Ей  хотелось  уйти подальше от дома, посидеть в тени и отдохнуть на мыслях о  ребенке,  который должен был родиться у нее месяца через два. Она привыкла  к  тому,  что  эти мысли приходили к ней, когда она с большой аллеи сворачивала влево на  узкую тропинку; тут в густой тени слив и вишен сухие ветки  царапали  ей  плечи  и шею, паутина  садилась  на  лицо,  а  в  мыслях  вырастал  образ  маленького человечка неопределенного пола, с неясными чертами, и начинало казаться, что не паутина ласково щекочет лицо и шею, а этот человечек; когда  же  в  конце тропинки показывался жидкий плетень, а за  ним  пузатые  ульи  с  черепяными крышками, когда в неподвижном, застоявшемся воздухе начинало пахнуть и сеном и медом и  слышалось  кроткое  жужжанье  пчел,  маленький  человечек  совсем овладевал Ольгой  Михайловной.  Она  садилась  на  скамеечке  около  шалаша, сплетенного из лозы, и принималась думать.      И на этот раз она дошла до скамеечки, села и  стала  думать;  но  в  ее воображении вместо маленького человечка вставали большие  люди,  от  которых она только что ушла.  Ее  сильно  беспокоило,  что  она,  хозяйка,  оставила гостей; и вспомнила она, как за обедом ее муж Петр Дмитрич и ее дядя Николай Николаич спорили о суде присяжных, о печати и о женском образовании; муж, по обыкновению,  спорил  для  того,  чтобы  щегольнуть  перед   гостями   своим консерватизмом, в главное - чтобы не соглашаться с  дядей,  которого  он  не любил; дядя же противоречил ему и придирался к каждому его слову  для  того, чтобы показать обедающим, что он, дядя, несмотря на  свои  пятьдесят  девять лет, сохранили в себе еще юношескую свежесть духа и свободу  мысли.  И  сама Ольга Михайловна под конец обеда  не  выдержала  и  стала  неумело  защищать женские курсы, - не потому, что эти  курсы  нуждались  в  защите,  а  просто потому,  что  ей  хотелось  досадить  мужу,  который,  по  ее  мнению,   был несправедлив. Гостей утомил этот спор, но все они нашли нужным  вмешаться  и говорили много, хотя всем им не было никакого дела ни до суда присяжных,  ни до женского образования...      Ольга Михайловна сидела по сю  сторону  плетня,  около  шалаша.  Солнце пряталось за облаками, деревья и воздух хмурились,  как  перед  дождем,  но, несмотря на это, было жарко и душно. Сено, скошенное под деревьями  накануне Петрова дня, лежало неубранное и испуская  тяжелый,  приторный  запах.  Было тихо. За плетнем монотонно жужжали пчелы...      Неожиданно послышались шаги и голоса. Кто-то шел по тропинке к пасеке.      - Душно! - сказал женский голос. - Как по-вашему, будет дождь или нет?      - Будет, моя прелесть,  но  не  раньше  ночи,  -  ответил  томно  очень знакомый мужской голос. - Хороший дождь будет.      Ольга Михайловна рассудила, что если она поспешит спрятаться  в  шалаш, то ее не заметят и пройдут мимо, и ей не нужно будет говорить  и  напряженно улыбаться. Она подобрала платье, нагнулась и вошла в шалаш. Тотчас же  лицо, шею и руки ее обдало горячим, душным, как пар, воздухом. Если бы не духота и спертый запах ржаного хлеба, укропа и лозы, от которого захватывало дыхание, то тут, под соломенною крышей и в сумерках, отлично можно было бы  прятаться от гостей и думать о маленьком человечке. Уютно и тихо.      - Какое здесь хорошенькое местечко! - сказал женский голос. - Посидимте здесь, Петр Дмитрич.      Ольга Михайловна стала глядеть в щель  между  двумя  хворостинами.  Она увидела своего мужа Петра Дмитрича и гостью Любочку Шеллер, семнадцатилетнюю девочку, недавно кончившую в институте. Петр Дмитрич, со шляпой на  затылке, томный и ленивый оттого, что много пил  за  обедом,  вразвалку  ходил  около плетня и ногой сгребал в кучу сено; Любочка, розовая от жары и, как  всегда, хорошенькая, стояла, заложив руки назад, и следила  за  ленивыми  движениями его большого красивого тела.      Ольга Михайловна знала, что ее муж нравится женщинам,  и  -  не  любила видеть его с ними. Ничего особенного не было в том, что Петр Дмитрич  лениво сгребал сено, чтобы посидеть на нем  с  Любочкой  и  поболтать  о  пустяках; ничего не было особенного и в том, что хорошенькая Любочка кротко глядела на него, но все же Ольга Михайловна  почувствовала  досаду  на  мужа,  страх  и удовольствие оттого, что ей можно сейчас подслушать.      - Садитесь, очаровательница, - сказал Петр Дмитрич, опускаясь на сено и потягиваясь. - Вот так. Ну, расскажите мне что-нибудь.      - Вот еще! Я стану рассказывать, а вы уснете.      - Я усну? Аллах керим! Могу ли я уснуть, когда  на  меня  глядят  такие глазки?      В словах мужа и в том, что он в присутствии гостьи сидел развалясь и со шляпой на  затылке,  не  было  тоже  ничего  особенного.  Он  был  избалован женщинами, знал, что нравится им, и в обращении с ними  усвоил  себе  особый тон, который, как все говорили, был ему к лицу. С Любочкой  он  держал  себя так же, как со всеми женщинами. Но Ольга Михайловна все-таки ревновала.      - Скажите пожалуйста, - начала Любочка  после  некоторого  молчания,  - правду ли говорят, что вы попали под суд?      - Я? Да, попал... К злодеям сопричтен, моя прелесть.      - Но за что?      - Ни за что, а так... все больше из-за политики, - зевнул Петр Дмитрич. - Борьба левой и правой. Я, обскурант  и  рутинер,  осмелился  употребить  в официальной  бумаге  выражения,  оскорбительные   для   таких   непогрешимых Гладстонов, как наш участковый мировой судья Кузьма Григорьевич Востряков  и Владимир Павлович Владимиров.      Петр Дмитрич еще раз зевнул и продолжал:      - А у нас такой порядок, что  вы  можете  неодобрительно  отзываться  о солнце, о луне, о чем угодно, но храни вас бог трогать либералов!  Боже  вас сохрани! Либерал - это тот  самый  поганый  сухой  гриб,  который,  если  вы нечаянно дотронетесь до него пальцем, обдаст вас облаком пыли.      - Что у вас произошло?      - Ничего особенного. Весь сыр-бор загорелся из-за  чистейшего  пустяка. Какой-то учитель, плюгавенькая личность колокольного  происхождения,  подает Вострякову прошение на трактирщика, обвиняя  его  в  оскорблении  словами  и действием в публичном месте. Из всего видно, что и учитель и трактирщик  оба были пьяны, как сапожники, и оба вели себя одинаково скверно.  Если  и  было оскорбление,  то  во  всяком  случае  взаимное.  Вострякову   следовало   бы оштрафовать обоих за нарушение тишины и прогнать их из камеры - вот  и  все. Но у вас как? У нас на первом плане стоит всегда не лицо, не факт, а фирма и ярлык. Учитель, какой бы он негодяй ни  был,  всегда  прав,  потому  что  он учитель; трактирщик же всегда виноват, потому что  он  трактирщик  и  кулак. Востряков приговорил трактирщика к аресту, тот перенес дело в  съезд.  Съезд торжественно  утвердил  приговор  Вострякова.  Ну,  я  остался  при   особом мнении... Немножко погорячился... Вот и все.      Петр Дмитрич говорил покойно, с небрежною иронией.  На  самом  же  деле предстоящий суд сильно беспокоил его.  Ольга  Михайловна  помнила,  как  он, вернувшись со злополучного съезда, всеми силами старался скрыть от домашних, что ему тяжело и что он недоволен собой. Как умный человек,  он  не  мог  не чувствовать, что в своем особом мнении он зашел слишком  далеко,  и  сколько лжи понадобилось ему, чтобы скрывать от себя и от людей это чувство! Сколько было ненужных разговоров, сколько брюзжанья и неискреннего  смеха  над  тем, что не смешно! Узнав же, что его привлекают к суду, он вдруг утомился и  пал духом, стал плохо спать, чаще, чем обыкновенно, стоял  у  окна  и  барабанил пальцами по стеклам. Он стыдился сознаться перед женой, что ему тяжело, а ей было досадно...      - Говорят, вы были в Полтавской губернии? - спросила Любочка.      - Да, был, - ответил Петр Дмитрич. - Третьего дня вернулся оттуда.      - Небось хорошо там?      - Хорошо. Очень даже хорошо. Я, надо вам сказать, попал туда как раз на сенокос, а на Украйне сенокос самое поэтическое время.  Тут  у  нас  большой дом, большой сад, много людей и суеты, так что вы не видите, как косят;  тут все проходит незаметно. Там же у меня на хуторе пятнадцать десятин луга  как на ладони: у какого окна ни  станьте,  отовсюду  увидите  косарей.  На  лугу косят, в саду косят, гостей нет, суеты тоже, так  что  вы  поневоле  видите, слышите и чувствуете один только сенокос.  На  дворе  и  в  комнатах  пахнет сеном, от зари до зари звенят косы. Вообще Хохландия  милая  страна.  Верите ли, когда я пил у колодцев с журавлями воду, а в жидовских корчмах - поганую водку, когда в тихие вечера доносились до меня  звуки  хохлацкой  скрипки  и бубна, то меня манила обворожительная мысль - засесть у  себя  на  хуторе  и жить в нем, пока  живется,  подальше  от  этих  съездов,  умных  разговоров, философствующих женщин, длинных обедов...      Петр Дмитрич  не  лгал.  Ему  было  тяжело  и  в  самом  деле  хотелось отдохнуть. И в Полтавскую губернию ездил он только затем,  чтобы  не  видеть своего кабинета, прислуги, знакомых и всего, что могло бы напоминать ему  об его раненом самолюбии и ошибках.      Любочка вдруг вскочила и в ужасе замахала руками.      - Ах, пчела, пчела! - взвизгнула она. - Укусит!      - Полноте, не укусит! - сказал Петр Дмитрич. - Какая вы трусиха!      - Нет, нет, нет! - крикнула Любочка и,  оглядываясь  на  пчелу,  быстро пошла назад.      Петр Дмитрич уходил за нею и смотрел ей вслед с  умилением  и  грустью. Должно быть, глядя на нее, он думал о своем хуторе, об одиночестве и  -  кто знает? - быть может, даже думал о том, как бы тепло и уютно  жилось  ему  на хуторе, если бы женой его была эта девочка -  молодая,  чистая,  свежая,  не испорченная курсами, не беременная...      Когда голоса и  шаги  затихли,  Ольга  Михайловна  вышла  из  шалаша  и направилась к дому. Ей хотелось плакать. Она уже сильно ревновала  мужа.  Ей было понятно, что Петр Дмитрич утомился, был недоволен собой и  стыдился,  а когда стыдятся, то прячутся прежде  всего  от  близких  и  откровенничают  с чужими; ей было также понятно, что Любочка не опасна, как и все те  женщины, которые пили теперь в доме кофе. Но в общем все было непонятно,  страшно,  и Ольге  Михайловне  уже  казалось,  что  Петр  Дмитрич  не   принадлежит   ей наполовину...      - Он не имеет права! - бормотала она, стараясь осмыслить свою  ревность и свою досаду на мужа. - Он не  имеет  никакого  права.  Я  ему  сейчас  все выскажу!      Она решила сейчас же найти мужа и высказать ему все: гадко,  без  конца гадко, то  он  нравится  чужим  женщинам  и  добивается  этого,  как  манный небесной; несправедливо и нечестно, что он отдает чужим  то,  что  по  праву принадлежит его жене, прячет от жены свою душу и совесть, чтобы открывать их первому встречному хорошенькому личику. Что худого сделал ему  жена?  В  чем она провинилась?  Наконец,  давно  уже  надоело  его  лганье:  он  постоянно рисуется, кокетничает, говорит не то, что думает, и  старается  казаться  не тем, что он есть и кем ему быть должно. К чему эта  ложь?  Пристала  ли  она порядочному человеку? Если он лжет, то оскорбляет и себя и тех, кому лжет, и не уважает  того,  о  чем  лжет.  Неужели  ему  не  понятно,  что,  если  он кокетничает и ломается за судейским столом или, сидя за обедом,  трактует  о прерогативах власти только для того, чтобы насолить  дяде,  неужели  ему  не понятно, что этим самым он ставит ни в грош и суд, и себя, и всех,  кто  его слушает и видит?      Выйдя на большую аллею, Ольга Михайловна придала себе такое  выражение, как будто уходила сейчас по хозяйственным надобностям.  На  террасе  мужчины пили ликер и закусывали ягодами; один из них, судебный следователь,  толстый пожилой человек, балагур и остряк,  должно  быть,  рассказывал  какой-нибудь нецензурный анекдот,      потому что, увидев хозяйку, он  вдруг  схватил  себя  за  жирные  губы, выпучил глаза и присел. Ольга Михайловна не любила уездных чиновников. Ей не нравились их неуклюжие церемонные жены, сплетни,  частые  поездки  в  гости, лесть перед ее мужем, которого все они  ненавидели.  Теперь  же,  когда  они пили, были сыты и не собирались уезжать, она чувствовала, что их присутствие утомительно до тоски, но, чтобы не  показаться  нелюбезной,  она  приветливо улыбнулась судебному следователю и  погрозила  ему  пальцем.  Через  залу  и гостиную она прошла улыбаясь и с таким видом, как будто шла приказать что-то и распорядиться. "Не дай бог, если кто остановит!" -  думала  она,  но  сама заставила себя остановиться в гостиной, чтобы из приличия послушать молодого человека, который сидел за пианино и играл; постояв минутку,  она  крикнула: "Браво, браво, monsieur Жорж!" - и, хлопнув два раза в ладоши, пошла дальше.      Мужа нашла она в кабинете. Он сидел у стола и о чем-то думал. Лицо  его было строго, задумчиво и виновато. Это уж был не тот Петр  Дмитрич,  который спорил за обедом и которого знают гости, а другой - утомленный, виноватый  и недовольный собой, которого знает одна только жена.  В  кабинет  пришел  он, должно быть, для  того,  чтобы  взять  папирос.  Перед  ним  лежал  открытый портсигар, набитый папиросами, и одна рука была опущена в  ящик  стола.  Как брал папиросы, так и застыл.      Ольге Михайловне стало жаль его.  Было  ясно,  как  день,  что  человек томился и не находил места, быть может, боролся с  собой.  Ольга  Михайловна молча подошла к столу; желая показать, что она не помнит обеденного спора  и уже не сердится, она закрыла портсигар и положила его мужу в боковой карман.      "Что же сказать ему? - думала она. - Я скажу, что ложь тот же ложь  чем дальше в лес, тем труднее выбраться из  него.  Я  скажу:  ты  увлекся  своею фальшивою ролью и зашел слишком далеко; ты оскорбил людей,  которые  были  к тебе привязаны и не сделали тебе никакого зла. Поди же извинись перед  ними, посмейся над самим собой, и тебе  станет  легко.  А  если  хочешь  тишины  и одиночества, то уедем отсюда вместе".      Встретясь глазами с  женой,  Петр  Дмитрич  вдруг  придал  своему  лицу выражение, какое у него было за обедом и  в  саду  -  равнодушное  и  слегка насмешливое, зевнул и поднялся с места.      - Теперь шестой час, - сказал  он,  взглянув  на  часы.  -  Если  гости смилостивятся и уедут в одиннадцать, то и тогда нам остается ждать еще шесть часов. Весело, нечего сказать!      И, что-то насвистывая, он медленно, своею  обычною  солидною  походкой, вышел из кабинета. Слышно было, как он, солидно ступая, прошел  через  залу, потом через гостиную, чему-то солидно засмеялся и сказал игравшему  молодому человеку: "Бра-о! бра-о!" Скоро шаги его затихли: должно быть, вышел в  сад. И  уж  не  ревность  и  не  досада,  а  настоящая  ненависть  к  его  шагам, неискреннему смеху и голосу овладела Ольгой Михайловной. Она подошла к  окну и поглядела в сад. Петр Дмитрич шел уже по аллее. Заложив одну руку в карман и щелкая пальцами другой, слегка  откинув  назад  голову,  он  шел  солидно, вразвалку и с таким видом, как будто был очень доволен и собой, и обедом,  и пищеварением, и природой...      На аллее показались два маленьких гимназиста, дети помещицы  Чижевской, только что приехавшие, а с ними студент-гувернер в белом кителе  и  в  очень узких брюках. Поравнявшись с Петром Дмитричем дети и студент остановились и, вероятно, поздравили его с ангелом.  Красиво  поводя  плечами,  он  потрепал детей за щеки и подал студенту руку небрежно, не глядя на него. Должно быть, студент похвалил погоду и  сравнил  ее  с  петербургской,  потому  что  Петр Дмитрич сказал громко и таким тоном, как будто говорил  не  с  гостем,  а  с судебным приставом или со свидетелем:      - Что-с? У вас в  Петербурге  холодно?  А  у  нас  тут,  батенька  мой, благорастворение воздухов и изобилие плодов земных. А? Что?      И, заложив в карман одну руку и щелкнув  пальцами  другой,  он  зашагал дальше. Пока он не скрылся за кустами орешника, Ольга Михайловна  все  время смотрела ему  в  затылок  и  недоумевала.  Откуда  у  тридцатичетырехлетнего человека  эта  солидная,  генеральская  походка?  Откуда  тяжелая,  красивая поступь? Откуда эта начальническая вибрация в голосе, откуда все эти "что-с" и "батенька"?      Ольга Михайловна вспомнила, как она, чтобы не скучать  дома,  в  первые месяцы замужества ездила в город на съезд, где иногда  вместо  ее  крестного отца,  графа  Алексея  Петровича,  председательствовал  Петр   Дмитрич.   На председательском кресле, в  мундире  и  с  цепью  на  груди,  он  совершенно менялся. Величественные жесты, громовый голос, "что-с", "н-да-с",  небрежный тон... Все обыкновенное человеческое, свое собственное, что привыкла  видеть в нем Ольга Михайловна дома, исчезало в величии, и на кресле сидел  не  Петр Дмитрич,  а  какой-то  другой  человек,  которого   все   звали   господином председателем. Сознание, что он -  власть,  мешало  ему  покойно  сидеть  на месте, и она искал случая, чтобы позвонить,  строго  взглянуть  на  публику, крикнуть... Откуда брались близорукость и глухота, когда  он  вдруг  начинал плохо видеть и слышать и, величественно морщась,  требовал,  чтобы  говорили громче и поближе подходили к столу. С высоты величия он плохо различал  лица и звуки, так что если бы, кажется, в эти минуты подошла к  нему  сама  Ольга Михайловна, то он и ей бы крикнул: "Как ваша фамилия?" Свидетелям-крестьянам он говорил "ты", на публику кричал так, что его голос  был  слышен  даже  на улице, а с адвокатами держал  себя  невозможно.  Если  приходилось  говорить присяжному поверенному, то Петр Дмитрич сидел к нему несколько боком и щурил глаза в потолок, желая этим показать, что присяжный поверенный тут вовсе  не нужен и что он его не признает и не слушает; если  же  говорил  серо  одетый частный поверенный, то Петр  Дмитрич  весь  превращался  в  слух  и  измерял поверенного насмешливым,  уничтожающим  взглядом:  вот,  мол,  какие  теперь адвокаты! "Что же вы хотите этим сказать?" - перебивал он.  Если  витиеватый поверенный употреблял какое-нибудь иностранное  слово  и,  например,  вместо "фиктивный" произносил  "фактивный",  то  Петр  Дмитрич  вдруг  оживлялся  и спрашивал: "Что-с?      Как? Фактивный? А что это значит?" - и потом наставительно замечал: "Не употребляйте тех слов, которых вы не понимаете". И поверенный,  кончив  свою речь, отходил от стола красный и весь в поту, а Петр  Дмитрич,  самодовольно улыбаясь, торжествуя победу, откидывался на спинку кресла. В своем обращении с адвокатами он несколько подражал графу  Алексею  Петровичу,  но  у  графа, когда тот, например, говорил: "Защита, помолчите немножко!" -  это  выходило старчески-добродушно  и  естественно,  у  Петра  же  Дмитрича  грубовато   и натянуто.

2

     Послышались аплодисменты. Это  молодой  человек  кончил  играть.  Ольга Михайловна вспомнила про гостей и поторопилась в гостиную.      - Я вас заслушалась,  -  сказала  она,  подходя  к  пианино.  -  Я  вас заслушалась. У вас удивительные способности! Но не находите ли вы,  что  наш пианино расстроен?      В это время в гостиную входили два гимназиста и с ними студент.      -  Боже  мой,  Митя  и  Коля?  -  сказала  протяжно  и  радостно  Ольга Михайловна, идя к ним навстречу. - Какие большие стали! Даже не узнаешь вас! В где же ваша мама?      - Поздравляю вас с именинником, - начал развязно  студент,  -  и  желаю всего лучшего. Екатерина Андреевна поздравляет и просит  извинения.  Она  не совсем здорова.      - Какая же она не  добрая!  Я  ее  весь  день  ждала.  А  вы  давно  из Петербурга? - спросила Ольга Михайловна студента. - Какая теперь там погода? - и, не дожидаясь ответа, она ласково взглянула на гимназистов и  повторила: - Какие большие выросли! Давно ли вы приезжали сюда с няней,  а  теперь  уже гимназисты! Старое старится, а молодое растет... Вы обедали?      - Ах, не беспокойтесь, пожалуйста! - сказал студент.      - Ведь вы не обедали?      - Ради бога, не беспокойтесь!      - Но ведь вы хотите есть? - спросила Ольга Михайловна грубым и  жестким голосом, нетерпеливо и с досадой - это вышло у нее нечаянно,  но  тотчас  же она закашлялась, улыбнулась, покраснела. - Какие большие выросли! -  сказала она мягко.      - Не беспокойтесь, пожалуйста! - сказал еще раз студент.      Студент просил не беспокоиться, дети молчали; очевидно, все трое хотели есть. Ольга Михайловна повела их в столовую и приказала Василию  накрыть  на стол.      - Не добрая ваша мама! - говорила  она,  усаживая  их.  -  Совсем  меня забыла. Не добрая, не добрая, не добрая... Так и скажите ей. А вы  на  каком факультете? - спросила она у студента.      - На медицинском.      - Ну, а у меня сладость к докторам, представьте. Я очень жалею, что мой муж не доктор. Какое надо иметь мужество, чтобы, например,  делать  операции или резать трупы! Ужасно! Вы не боитесь? Я бы, кажется,  умерла  от  страха. Вы, конечно, выпьете водки?      - Не беспокойтесь, пожалуйста.      - С дороги нужно, нужно выпить. Я женщина, да и то пью иногда. А Митя и Коля выпьют малаги. Вино слабенькое, не бойтесь. Какие они, право,  молодцы! Женить даже можно.      Ольга Михайловна говорила без умолку. Она по опыту знала, что,  занимая гостей, гораздо легче и удобнее говорить, чем слушать. Когда  говоришь,  нет надобности напрягать  внимание,  придумывать  ответы  на  вопросы  и  менять выражение лица. Но она нечаянно задала какой-то  серьезный  вопрос,  студент стал говорить длинно, и ей поневоле пришлось слушать. Студент знал, что  она когда-то была на  курсах,  а  потом,  обращаясь  к  ней,  старался  казаться серьезным.      - Вы на каком факультете?  -  спросила  она,  забыв,  что  однажды  уже задавала этот вопрос.      - На медицинском.      Ольга Михайловна вспомнила, что давно уже не была с дамами.      - Да? Значит, вы доктором будете? -  сказала  она,  поднимаясь.  -  Это хорошо. Я жалею, что  сама  не  пошла  на  медицинские  курсы.  Так  вы  тут обедайте, господа, и выходите в сад. Я вас познакомлю с барышнями.      Она вышла и взглянула на  часы:  было  без  пяти  минут  шесть.  И  она удивилась, что время идет так медленно, и ужаснулась, что до полуночи, когда разъедутся гости, осталось еще шесть часов.  Куда  убить  эти  шесть  часов? Какие фразы говорить? Как держать себя с мужем?      В гостиной и на террасе не было ни души. Все гости разбрелись по саду.      "Нужно будет предложить им до чая прогулку в березняк  или  катанье  на лодках, - думала Ольга Михайловна,  торопясь  к  крокету,  откуда  слышались голоса и смех. - А стариков усадить играть в винт..."      От крокета навстречу ей шел лакей Григорий с пустыми бутылками.      - Где же барыни? - спросила она.      - В малиннике. Там и барин.      - А, господи боже мой! - с ожесточением крикнул кто-то на крокете. - Да я же тысячу раз говорил вам то же самое! Чтобы знать болгар, надо их видеть! Нельзя судить по газетам!      От  этого  крика,  или  от  чего  другого,   Ольга   Михайловна   вдруг почувствовала сильную слабость во всем теле, особенно в ногах и в плечах. Ей вдруг захотелось не говорить, не слышать, не двигаться.      - Григорий, - сказала она томно и с усилием, - когда вы будете подавать чай или что-нибудь, то, пожалуйста, не обращайтесь ко мне,  не  спрашивайте, не говорите ни о чем... Делайте все сами и... и не стучите ногами. Умоляю... Я не могу, потому что... Она не договорила и пошла дальше к крокету,  но  по дороге вспомнила о барынях и повернула к малиннику. Небо, воздух  и  деревья по-прежнему хмурились и обещали дождь; было жарко и  душно;  громадные  стаи ворон, предчувствуя непогоду, с криком  носились  над  садом.  Чем  ближе  к огороду, тем аллеи становились запущеннее, темнее и уже; на  одной  из  них, прятавшейся в густой заросли диких  груш,  кислиц,  молодых  дубков,  хмеля, целые облака мелких черных мошек  окружили  Ольгу  Михайловну;  она  закрыла руками  лицо  и  стала  насильно  воображать   маленького   человечка...   В воображении пронеслись Григорий, Митя, Коля, лица мужиков, приходивших утром поздравлять...      Послышались чьи-то шаги, и она открыла глаза. К  ней  навстречу  быстро шел дядя Николай Николаич.      - Это ты, милая? Очень рад... - начал он, задыхаясь. - На два  слова... - Он вытер платком свой бритый красный подбородок, потом вдруг отступил  шаг назад, всплеснул руками и выпучил глаза. - Матушка,  до  каких  же  пор  это будет продолжаться? - заговорил он быстро, захлебываясь. - Я тебя спрашиваю: где  границы?  не  говорю  уже  о  том,  что  его  держимордовские   взгляды деморализуют среду, что он оскорбляет во мне и в  каждом  честном,  мыслящем человеке все святое и лучшее - не говорю, но пусть он будет  хоть  приличен! Что такое? Кричит, рычит, ломается, корчит из себя какого-то  Бонапарта,  не дает  слова  сказать...  черт  его  знает!  Какие-то  величественные  жесты, генеральский смех, снисходительный тон! Да позвольте вас  спросить:  кто  он такой? Я тебя спрашиваю:  кто  он  такой?  Муж  своей  жены,  мелкопоместный титуляр, которому посчастливилось жениться на  богатой!  Выскочка  и  юнкер, каких много! Щедринский тип! Клянусь  богом,  что-нибудь  из  двух:  или  он страдает манией величия или в самом деле права эта старая, выжившая  из  ума крыса, граф Алексей Петрович, когда говорит, что теперешние дети  и  молодые люди поздно становятся взрослыми и до сорока лет  играют  в  извозчики  и  в генералы!      - Это верно, верно... - согласилась Ольга Михайловна. -  Позвольте  мне пройти.      - Теперь ты рассуди, к чему это приведет? - продолжал дядя, загораживая ей дорогу. - Чем кончится эта игра в консерватизм и в генералы? Уже под  суд попал! Попал! Я очень рад! Докричался и достукался до того,  что  угодил  на скамью подсудимых. И не то чтобы окружный суд или что,  а  судебная  палата! Хуже этого, кажется, и придумать нельзя!  Во-вторых,  со  всеми  рассорился! Сегодня именины, а, погляди,  не  приехали  ни  Востряков,  ни  Яхонтов,  ни Владимиров, ни Шевуд, ни  граф...  На  что,  кажется,  консервативнее  графа Алексея Петровича, да и  тот  не  приехал.  И  никогда  больше  не  приедет! Увидишь, что не приедет!      - Ах, боже мой, да я-то тут при чем? - спросила Ольга Михайловна.      - Как при чем? Ты его жена! Ты умна, была на курсах, и в  твоей  власти сделать из него честного работника!      - На курсах не учат, как  влиять  на  тяжелых  людей.  Я  должна  буду, кажется, просить у всех вас извинения, что была на курсах! -  сказала  Ольга Михайловна резко. - Послушай, дядя, если у тебя целый день  над  ухом  будут играть одни и те же гаммы, то ты не усидишь на месте и сбежишь. Я уж круглый год по целым дням слышу одно и то  же.  Господа,  надо  же,  наконец,  иметь сожаление!      Дядя сделал очень серьезное лицо,  потом  пытливо  поглядел  на  нее  и покривил рот насмешливою улыбкой.      - Вот оно что! - пропел он старушечьим голосом. - Виноват-с!  -  сказал он и церемонно раскланялся. -  Если  ты  сама  подпала  под  его  влияние  и изменила убеждения, то так бы и сказала раньше. Виноват-с!      - Да, я изменила убеждения! - крикнула она. - Радуйся!      - Виноват-с!      Дядя в  последний  раз  церемонно  поклонился,  как-то  вбок,  и,  весь съежившись, шаркнул ногой и пошел назад.      "Дурак, - подумала Ольга Михайловна. - И ехал бы себе домой".      Дам и молодежь нашла она на  огороде  в  малиннике.  Одни  ели  малину, другие, кому уже надоела малина, бродили по грядам  клубники  или  рылись  в сахарном горошке. Несколько в сторону от малинника, около ветвистой  яблони, кругом  подпертой  палками,  повыдерганными  из  старого  полисадника,  Петр Дмитрич косил траву. Волосы его падали на лоб, галстук  развязался,  часовая цепочка выпала из петли. В каждом его  шаге  и  взмахе  косой  чувствовались уменье и присутствие громадной физической силы. Возле него стояли Любочка  и дочери соседа, полковника Букреева, Наталья и Валентина,  или,  как  их  все звали, Ната и Вата, анемичные и болезненно-полные блондинки, лет шестнадцати - семнадцати, в белых платьях, поразительно  похожие  друг  на  друга.  Петр Дмитрич учил их косить.      - Это очень просто... - говорил он. - Нужно только уметь держать косу и не горячиться, то есть не употреблять силы больше, чем нужно. Вот так...  Не угодно ли теперь вам? - предложил он косу Любочке. - Ну-ка!      Любочка неумело взяла в руки косу, вдруг покраснела и засмеялась.      - Не робейте, Любовь Александровна! -  крикнула  Ольга  Михайловна  так громко, чтобы ее могли слышать все дамы и  знать,  что  она  с  ними.  -  Не робейте! Надо учиться! Выйдете за толстовца, косить заставит.      Любочка подняла косу, но опять засмеялась и, обессилев от смеха, тотчас же опустила ее. Ей было стыдно и приятно, что с нею говорят, как с  большой. Ната, не улыбаясь и не робея,  с  серьезным,  холодным  лицом,  взяла  косу, взмахнула и запутала ее  в  траве;  Вата,  тоже  не  улыбаясь,  серьезная  и холодная, как сестра, молча взяла косу и вонзила ее в землю.  Проделав  это, обе сестры взялись под руки и молча пошли к малине.      Петр Дмитрич смеялся и  шалил,  как  мальчик  и  это  детски-шаловливое настроение, когда он становился чрезмерно добродушен,  шло  к  нему  гораздо более,  чем  что-либо  другое.  Ольга  Михайловна  любила  его   таким.   Но мальчишество его продолжалось  обыкновенно  недолго.  Так  и  на  этот  раз, пошалив с косой, он почему-то нашел нужным придать своей  шалости  серьезный оттенок.      - Когда я кошу, то чувствую себя, знаете ли, здоровее и  нормальнее,  - сказал он. - Если бы меня заставили довольствоваться одною только умственной жизнью, то я бы, кажется, с ума сошел. Чувствую, что я не родился культурным человеком! Мне бы косить, пахать, сеять, лошадей выезжать...      И  у  Петра  Дмитрича  с  дамами  начался  разговор   о   преимуществах физического труда, о культуре, потом о вреде денег, о собственности.  Слушая мужа, Ольга Михайловна почему-то вспомнила о своем приданом.      "А ведь будет время, - подумала она, - когда он не простит мне,  что  я богаче его. Он горд и самолюбив.  Пожалуй,  возненавидит  меня  за  то,  что многим обязан мне".      Она остановилась около полковника Букреева, который ел  малину  и  тоже принимал участие в разговоре.      - Пожалуйте, -  сказал  он,  давая  дорогу  Ольге  Михайловне  и  Петру Дмитричу. - Тут самая спелая... Итак-с, по мнению Прудона, -  продолжал  он, возвысив голос, - собственность есть воровство. Но я, признаться, Прудона не признаю и философом его не считаю. Для меня французы  не  авторитет,  бог  с ними!      - Ну, что касается Прудонов и всяких там  Боклей,  то  я  тут  швах,  - сказал Петр Дмитрич. - Насчет  философии  обращайтесь  вот  к  ней,  к  моей супруге. Она была на курсах и всех этих Шопенгауэров и Прудонов насквозь...      Ольге Михайловне опять стало скучно. Она опять пошла по саду, по  узкой тропиночке, мимо яблонь и груш, и опять у нее был такой вид, как  будто  шла она по очень важному делу. А вот изба садовника...  На  пороге  сидела  жена садовника Варвара и ее четверо маленьких  ребятишек  с  большими  стрижеными головами.  Варвара  тоже  была  беременна  и  собиралась   родить,   по   ее вычислениям, к Илье-пророку. Поздоровавшись, Ольга Михайловна молча оглядела ее детей и спросила:      - Ну, как ты себя чувствуешь?      - А ничего...      Наступило молчание. Обе женщины молча как будто понимали друг друга.  - Страшно родить в первый раз, - сказала Ольга Михайловна, подумав, - мне  все кажется, что я не перенесу, умру.      - И мне представлялось, да вот жива же... Мало ли чего!      Варвара, беременная уже в пятый раз и опытная, глядела на  свою  барыню несколько свысока и говорила с нею наставительным тоном, а Ольга  Михайловна невольно чувствовала ее авторитет; ей хотелось говорить о  своем  страхе,  о ребенке, об ощущениях, но она  боялась,  чтобы  это  не  показалось  Варваре мелочным и наивным. И  она  молчала  и  ждала,  когда  сама  Варвара  скажет что-нибудь.      - Оля, домой идем! - крикнул из малинника Петр Дмитрич.      Ольге Михайловне нравилось молчать, ждать и  глядеть  на  Варвару.  Она согласилась бы простоять так, молча и без всякой надобности, до самой  ночи. Но нужно было идти. Едва она отошла от избы, как уж к ней  навстречу  бежала Любочка, Вата и Ната. Две последние не добежали до нее на целую сажень и обе разом остановились как вкопанные; Любочка же добежала и  повисла  к  ней  на шею.      - Милая! Хорошая! Бесценная! - заговорила она, целуя ее в лицо и в шею. - Поедемте чай пить на остров!      - На остров! На остров! - сказали обе разом одинаковые Вата и Ната,  не улыбаясь.      - Но ведь дождь будет, мои милые.      - Не будет, не будет! - крикнула Любочка, делая плачущее  лицо.  -  Все согласны ехать! Милая, хорошая!      - Там все собираются ехать чай пить на остров, - сказал  Петр  Дмитрич, подходя. - Распорядись... Мы все поедем на лодках, а самовары и  все  прочее надо отправить с прислугой в экипаже.      Он пошел рядом с женой и взял ее под руку. Ольге Михайловне  захотелось сказать мужу  что-нибудь  неприятное,  колкое,  хотя  бы  даже  упомянуть  о приданом, чем жестче, тем, казалось, лучше. Она подумала и сказала:      - Отчего это граф Алексей Петрович не приехал? Как жаль!      - Я очень рад, что он не приехал, - солгал Петр  Дмитрич.  -  Мне  этот юродивый надоел пуще горькой редьки.      - Но ведь ты до обеда ждал его с таким нетерпением!

3

     Через полчаса все гости уже толпились на берегу около  свай,  где  были привязаны лодки. Все много говорили, смеялись и от излишней суеты  никак  не могли усесться в лодки. Три лодки были уже битком набиты пассажирами, а  две стояли пустые. От этих двух пропали куда-то ключи,  и  от  реки  то  и  дело бегали во двор  посланные  поискать  ключей.  Одни  говорили,  что  ключи  у Григория, другие - что они у приказчика, третьи советовали призвать  кузнеца и отбить замки. И все говорили разом, перебивая и заглушая друг друга.  Петр Дмитрич нетерпеливо шагал по берегу и кричал:      - Это черт знает что такое! Ключи должны всегда лежать  в  передней  на окне! Кто смел взять их оттуда? Приказчик может, если  ему  угодно,  завести себе свою лодку!      Наконец ключи нашлись. Тогда оказалось,  что  не  хватает  двух  весел. Снова поднялась суматоха. Петр Дмитрич, которому наскучило шагать, прыгнул в узкий и длинный челн, выдолбленный из тополя, и, покачнувшись, едва не  упав в воду, отчалил от берега. За ним одна за другою, при громком смехе и  визге барышень, поплыли и другие лодки.      Белое облачное небо, прибрежные деревья, камыш и лодки  с  людьми  и  с веслами отражались в воде, как в зеркале; под лодками, далеко в  глубине,  в бездонной пропасти тоже было небо и летали птицы.  Один  берег,  на  котором стояла усадьба, был высок, крут и весь покрыт деревьями; на другом, отлогом, зеленели широкие заливные луга и блестели  звезды.  Проплыли  лодки  саженей пятьдесят, и из-за печально склонившихся верб на отлогом  берегу  показались избы, стадо коров; стали слышаться песни, пьяные крики и звуки гармоники.      Там и сям по реке шныряли челны рыболовов, плывших ставить на ночь свои переметы. В одном челноке сидели подгулявшие музыканты-любители и играли  на самоделковых скрипках и виолончели.      Ольга Михайловна сидела  у  руля.  Она  приветливо  улыбалась  и  много говорила, чтобы занять гостей, а сама искоса поглядывала на мужа. Он плыл на своем челне впереди всех, стоя и работая  одним  веслом.  Легкий  остроносый челнок, который все гости звали душегубкой, а  сам  Петр  Дмитрич  почему-то Пендераклией, бежал быстро; он имел живое,  хитрое  выражение  и,  казалось, ненавидел тяжелого Петра Дмитрича и ждал удобной минуты, чтобы  выскользнуть из-под его ног. Ольга Михайловна посматривала на мужа, и  ей  были  противны его  красота,  которая  нравилась  всем,  затылок,  его  поза,   фамильярное обращение с  женщинами;  она  ненавидела  всех  женщин,  сидевших  в  лодке, ревновала и в то же время в  каждую  минуту  вздрагивала  и  боялась,  чтобы валкий челнок не опрокинулся и не наделал бед.      - Тише, Петр! - кричала она, и сердце ее замирало от страха. - Садись в лодку! Мы и так верим, что ты смел!      Беспокоили ее и те люди, которые сидели с нею в  лодке.  Все  это  были обыкновенные,  недурные  люди,  каких  много,  но  теперь  каждый   из   них представлялся ей необыкновенным и дурным. В каждом она  видела  одну  только неправду. "Вот, - думала она, - работает  веслом  молодой  шатен  в  золотых очках и  с  красивою  бородкой,  это  богатый,  сытый  и  всегда  счастливый маменькин сынок, которого все считают  честным,  свободомыслящим,  передовым человеком. Еще года нет, как он кончил в университете и приехал на  житье  в уезд, но уж говорит про себя: "Мы земские деятели". Но пройдет  год,  и  он, как многие другие, соскучится, уедет в Петербург  и,  чтобы  оправдать  свое бегство, будет всюду говорить, что  земство  никуда  не  годится  и  что  он обманут. А с другой лодки, не отрывая глаз, глядит на него  молодая  жена  и верит, что он "земский деятель", как через год  поверит  тому,  что  земство никуда не годится. А вот полный, тщательно  выбриты  господин  в  соломенной шляпе с широкою лентой и с дорогою сигарой в  зубах.  Этот  любит  говорить: "Пора нам бросить фантазии и приняться за дело!" У него йоркширские  свиньи, бутлеровские ульи, рапс, ананасы, маслобойня, сыроварня, итальянская двойная бухгалтерия. Но каждое лето, чтобы осенью жить  с  любовницей  в  Крыму,  он продает на сруб свой лес и  закладывает  по  частям  землю.  А  вот  дядюшка Николай Николаич, который сердит на Петра Дмитрича и все-таки  почему-то  не уезжает домой!"      Ольга Михайловна поглядывала на другие лодки, и там  она  видела  одних только неинтересных чудаков, актеров  или  недалеких  людей.  Вспомнила  она всех, кого только знала в уезде, и никак не могла вспомнить ни одного такого человека, о котором могла бы сказать или подумать хоть  что-нибудь  хорошее. Все, казалось ей, бездарны, бледны, недалеки, узки,  фальшивы,  бессердечны, все говорили не то, что думали, и делали не то, что хотели. Скука и отчаяние душили ее; ей хотелось вдруг перестать улыбаться, вскочить и  крикнуть:  "Вы мне надоели!" - и потом прыгнуть из лодки и поплыть к берегу.      - Господа, возьмем Петра Дмитрича на буксир! - крикнул кто-то.      - На буксир! На буксир! - подхватили  остальные.  -  Ольга  Михайловна, берите на буксир вашего мужа.      Чтобы взять на буксир, Ольга Михайловна, сидевшая у руля,  должна  была не пропустить момента и ловко схватить Пендераклию у носа за цепь. Когда она нагибалась за цепью, Петр Дмитрич поморщился и испуганно посмотрел на нее.      - Как бы ты не простудилась тут! - сказал он.      "Если ты боишься за меня и за ребенка, то зачем же ты меня  мучишь?"  - подумала Ольга Михайловна.      Петр Дмитрич признал себя побежденным и, не  желая  плыть  на  буксире, прыгнул с Пендераклии в лодку, и без того уж  набитую  пассажирами,  прыгнул так неаккуратно, что лодка сильно накренилась, и все вскрикнули от ужаса.      "Это он прыгнул, чтобы нравиться женщинам, - подумала Ольга Михайловна. - Он знает, что это красиво..."      У нее, как думала она, от скуки, досады, от  напряженной  улыбки  и  от неудобства, какое чувствовалось во всем  теле,  началась  дрожь  в  руках  и ногах. И чтобы скрыть от гостей эту дрожь, она  старалась  громче  говорить, смеяться, двигаться...      "В случае, если я вдруг заплачу, - думала она, - то скажу, что  у  меня болят зубы..."      Но вот наконец лодки пристали к острову "Доброй Надежды". Так назывался полуостров, образовавшийся вследствие загиба реки под острым углом, покрытый старою рощей из березы, дуба, вербы  и  тополя.  Под  деревьями  уже  стояли столы, дымили самовары, и около посуды уже хлопотали Василий и  Григорий,  в своих фраках и в белых вязаных перчатках. На другом берегу,  против  "Доброй Надежды", стояли экипажи, приехавшие с провизией. С экипажей корзины и  узлы с  провизией  переправлялись  на  остров  в  челноке,   очень   похожем   на Пендераклию. У лакеев, кучеров и даже у мужика,  который  сидел  в  челноке, выражение лиц было торжественное, именинное, какое бывает только у  детей  и прислуги.      Пока Ольга Михайловна заваривала чай и наливала первые  стаканы,  гости занимались наливкой и сладостями. Потом же  началась  суматоха,  обычная  на пикниках во время      чаепития, очень скучная и утомительная  для  хозяек.  Едва  Григорий  и Василий успели разнести, как  к  Ольге  Михайловне  уже  потянулись  руки  с пустыми стаканами. Один просил без  сахару,  другой  -  покрепче,  третий  - пожиже, четвертый благодарил. И все это Ольга Михайловна должна была помнить и потом кричать: "Иван Петрович, это вам без  сахару?"  или:  "Господа,  кто просил пожиже?" Но тот, кто просил пожиже и без сахару, уж не  помнил  этого и, увлекшись приятными разговорами, брал первый попавшийся стакан. В стороне от стола бродили, как тени, унылые фигуры и делали вид,  что  ищут  в  траве грибов или читают  этикеты  на  коробках,  -  это  те,  которым  не  хватило стаканов. "Вы пили чай?" - спрашивала Ольга Михайловна, и  тот,  к  которому относился этот вопрос, просил не беспокоиться и говорил: "Я подожду", - хотя для хозяйки было удобнее, чтобы гости не ждали, а торопились.      Одни, занятые разговорами, пили чай медленно, задерживая у себя стаканы по получасу, другие же, в особенности кто много пил за обедом,  не  отходили от стола и выпивали стакан  за  стаканом,  так  что  Ольга  Михайловна  едва успевала наливать. Один молодой шутник пил чай вприкуску и все приговаривал: "Люблю, грешный человек, побаловать  себя  китайскою  травкой".  То  и  дело просил он с глубоким вздохом:  "Позвольте  еще  одну  черепушечку!"  Пил  он много, сахар кусал громко и думал, что все это смешно и оригинально и что он отлично подражает  купцам.  Никто  не  понимал,  что  все  эти  мелочи  были мучительны для хозяйки, да и трудно было понять, так  как  Ольга  Михайловна все время приветливо улыбалась и болтала вздор.      А она чувствовала себя нехорошо... Ее  раздражали  многолюдство,  смех, вопросы, шутник, ошеломленные и сбившиеся с  ног  лакеи,  дети,  вертевшиеся около стола; ее раздражало, что Вата похожа на Нату, Коля на Митю, и что  не разберешь, кто из них пил уже чай, а кто еще нет. Она  чувствовала,  что  ее напряженная улыбка переходит в злое выражение, и ей каждую минуту  казалось, что она сейчас заплачет.      - Господа, дождь! - крикнул кто-то.      Все посмотрели на небо.      - Да, в самом деле дождь... - подтвердил Петр Дмитрич и вытер щеку.      Небо уронило только несколько капель, настоящего дождя еще не было,  но гости побросали чай и заторопились. Сначала все хотели ехать в экипажах,  но раздумали и направились к лодкам. Ольга Михайловна, под  предлогом,  что  ей нужно поскорее распорядиться насчет ужина, попросила позволения  отстать  от общества и ехать домой в экипаже.      Сидя в коляске, она прежде всего дала отдохнуть своему лицу от  улыбки. С злым лицом она ехала через деревню и с  злым  лицом  отвечала  на  поклоны встречных мужиков. Приехав домой, она прошла черным ходом к себе в спальню и прилегла на постель мужа.      - Господи боже мой, - шептала она, - к чему  эта  каторжная  работа?  К чему эти люди толкутся здесь и делают вид, что им весело? К чему я  улыбаюсь и лгу? Не понимаю, не понимаю!      Послышались шаги и голоса. Это вернулись гости.      "Пусть, - подумала Ольга Михайловна. - Я еще полежу".      Но в спальню вошла горничная и сказала:      - Барыня, Марья Григорьевна уезжает!      Ольга Михайловна вскочила, поправила прическу и поспешила из спальни. - Марья Григорьевна, что же это такое? - начала  она  обиженным  голосом,  идя навстречу Марье Григорьевне. - Куда вы это торопитесь?      - Нельзя, голубчик, нельзя! Я и так  уже  засиделась.  Меня  дома  дети ждут.      - Не добрая вы! Отчего же вы детей с собой не взяли?      - Милая, если позволите, я привезу их к вам  как-нибудь  в  будень,  но сегодня...      - Ах, пожалуйста, - перебила Ольга Михайловна, -  я  буду  очень  рада! Дети у вас такие милые! Поцелуйте их всех... Но  право,  вы  меня  обижаете! Зачем торопиться, не понимаю!      - Нельзя, нельзя... Прощайте, милая. Берегите себя.  Вы  ведь  в  таком теперь положении...      И обе поцеловались. Проводив гостью до экипажа, Ольга Михайловна  пошла в гостиную к дамам. Там уж огни были зажжены, и мужчины усаживались играть в карты.

4

     Гости стали разъезжаться после  ужина,  в  четверть  первого.  Провожая гостей, Ольга Михайловна стояла на крыльце и говорила:      - Право, вы бы взяли шаль!  Становится  немножко  свежо.  Не  дай  бог, простудитесь!      - Не беспокойтесь, Ольга Михайловна! - отвечали  гости,  усаживаясь.  - Ну, прощайте! Смотрите же, мы ждем вас! Не обманите!      - Тпррр! - сдерживал кучер лошадей.      - Трогай, Денис! Прощайте, Ольга Михайловна!      - Детей поцелуйте!      Коляска трогалась с места и тотчас же исчезала в  потемках.  В  красном круге, бросаемом лампою  на  дорогу,  показывалась  новая  пара  или  тройка нетерпеливых лошадей и силуэт кучера  с  протянутыми  вперед  руками.  Опять начинались поцелуи, упреки и просьбы приехать еще раз или взять  шаль.  Петр Дмитрич выбегал из передней и помогал дамам сесть в коляску.      - Ты поезжай теперь на Ефремовщину, - учил он кучера. - Через  Манькино ближе,  да  там  дорога  хуже.  Чего  доброго  опрокинешь...  Прощайте,  моя прелесть! Mille compliments вашему художнику!      -  Прощайте,  душечка  Ольга  Михайловна!  Уходите  в  комнаты,  а   то простудитесь! Сыро!      - Тпррр! Балуешься!      - Это какие же у вас лошади? - спрашивал Петр Дмитрич.      - В великом посту у  Хайдарова  купили,  -  отвечал  кучер.  -  Славные конячки...      И Петр Дмитрич хлопал пристяжную по крупу.      - Ну, трогай! Дай бог час добрый!      Наконец уехал последний гость. Красный  круг  на  дороге  закачался,  - поплыл в сторону, сузился и погас - это Василий  унес  с  крыльца  лампу.  В прошлые разы обыкновенно, проводив гостей, Петр Дмитрич и  Ольга  Михайловна начинали прыгать в зале друг перед другом, хлопать в ладоши и петь: "Уехали! уехали! уехали!" Теперь же Ольге Михайловне было не до  того.  Она  пошла  в спальню, разделась и легла в постель.      Ей казалось, что она уснет тотчас же и будет спать крепко. Ноги и плечи ее  болезненно  ныли,  голова  отяжелела  от  разговоров,  и  во  всем  теле по-прежнему чувствовалось какое-то  неудобство.  Укрывшись  с  головой,  она полежала минуты три, потом взглянула из-под одеяла на лампадку, прислушалась к тишине и улыбнулась.      - Хорошо, хорошо... - зашептала она, подгибая ноги,  которые,  казалось ей, оттого что она много ходила, стали длиннее. - Спать, спать...      Ноги не укладывались, всему телу было неудобно, и  она  повернулась  на другой бок. По спальне с жужжанием летала большая муха и беспокойно билась о потолок. Слышно было также, как в зале Григорий и Василий, осторожно ступая, убирали столы; Ольге Михайловне стало казаться, что она  уснет  и  ей  будет удобно только тогда, когда  утихнут  эти  звуки.  И  она  опять  нетерпеливо повернулась на другой бок.      Послышался из гостиной голос  мужа.  Должно  быть,  кто-нибудь  остался ночевать, потому что Петр Дмитрич к кому-то обращался и громко говорил:      - Я не скажу, чтобы граф Алексей Петрович был фальшивый человек. Но  он поневоле кажется таким, потому что все вы, господа, стараетесь видеть в  нем не то, что он есть на самом деле. В его юродивости видят оригинальный ум,  в фамильярном обращении -  добродушие,  в  полном  отсутствии  взглядов  видят консерватизм. Допустим даже, что он в  самом  деле  консерватор  восемьдесят четвертой пробы. Но что это такое, в сущности, консерватизм?      Петр Дмитрич, сердитый и на графа Алексея Петрович, и на гостей,  и  на самого себя, отводил теперь душу. Он бранил и графа и гостей и с  досады  на самого себя готов был высказывать  и  проповедовать,  что  угодно.  Проводив гостя, он походил из угла в угол  по  гостиной,  прошелся  по  столовой,  по коридору, по кабинету, потом опять по гостиной, и  вошел  в  спальню.  Ольга Михайловна лежала на спине, укрытая одеялом только по пояс (ей уже  казалось жарко) и со злым лицом следила за мухой, которая стучала по потолку.      - Разве кто остался ночевать? - спросила она.      - Егоров.      Петр Дмитрич разделся и лег на свою постель. Он молча закурил  папиросу и тоже стал следить за мухой. Взгляд его был суров и беспокоен. Молча  минут пять  Ольга  Михайловна  глядела  на  его  красивый  профиль.  Ей   казалось почему-то, что если бы муж вдруг повернулся к ней лицом и сказал: "Оля,  мне тяжело", - то она заплакала бы или засмеялась, и  ей  стало  бы  легко.  Она думала, что ноги ноют и всему ее телу неудобно оттого, что у  нее  напряжена душа.      - Петр, о чем ты думаешь? - спросила она.      - Так, ни о чем... - ответил муж.      - У тебя в  последнее  время  завелись  от  меня  какие-то  тайны.  Это нехорошо.      - Почему же нехорошо? - ответил Петр Дмитрич  сухо  и  не  сразу.  -  У каждого из нас есть своя личная жизнь, должны быть и свои тайны поэтому.      - Личная жизнь, свои  тайны...  все  это  слова!  Пойми,  что  ты  меня оскорбляешь! - сказала Ольга Михайловна, поднимаясь и садясь на  постели.  - Если у тебя тяжело на душе, то почему ты скрываешь это от меня? И почему  ты находишь более удобным откровенничать с чужими женщинами, а не  с  женой?  Я ведь слышала, как ты сегодня на пасеке изливался перед Любочкой.      - Ну, и поздравляю. Очень рад, что слышала.      Это значило: оставь меня в покое, не мешай мне думать! Ольга Михайловна возмутилась. Досада, ненависть и гнев, которые накоплялись у нее  в  течение дня, вдруг точно запенились; ей хотелось сейчас же, не откладывая до завтра, высказать мужу все, оскорбить его,  отомстить...  Делая  над  собой  усилия, чтобы не кричать, она сказала:      - Так знай же, что все это гадко, гадко и гадко! Сегодня  я  ненавидела тебя весь день - вот что ты наделал!      Петр Дмитрич тоже поднялся и сел.      - Гадко, гадко, гадко! - продолжала Ольга Михайловна,  начиная  дрожать всем телом. - Меня нечего поздравлять! Поздравь ты лучше самого себя!  Срам, срам! Долгался до такой степени, что стыдишься оставаться с  женой  в  одной комнате! Фальшивый ты человек! Я вижу тебя насквозь и  понимаю  каждый  твой шаг!      - Оля, когда ты бываешь не в духе, то, пожалуйста,  предупреждай  меня. Тогда я буду спать в кабинете.      Сказавши это, Петр Дмитрич взял  подушку  и  вышел  из  спальни.  Ольга Михайловна не предвидела этого. Несколько минут она молча, с открытым ртом и дрожа всем телом, глядела на дверь, за  которою  скрылся  муж,  и  старалась понять, что значит это. Есть ли это один из тех приемов, которые употребляют в спорах фальшивые люди, когда  бывают  неправы,  или  же  это  оскорбление, обдуманно нанесенное ее самолюбию? Как понять? Ольге Михайловне  припомнился ее  двоюродный  брат,  офицер,  веселый  малый,  который  часто  со   смехом рассказывал ей, что когда ночью "супружница  начинает  пилить"  его,  то  он обыкновенно берет подушку и, посвистывая, уходит к себе в  кабинет,  а  жена остается в глупом  и  смешном  положении.  Этот  офицер  женат  на  богатой, капризной и глупой женщине, которую он не уважает и только терпит.      Ольга Михайловна вскочила с постели. По ее мнению, теперь ей оставалось только одно: поскорее одеться и навсегда уехать из этого дома.  Дом  был  ее собственный, но тем хуже для Петра Дмитрича. Не  рассуждая,  нужно  это  или нет, она быстро пошла в кабинет, чтобы сообщить мужу о своем решении ("Бабья логика!" - мелькнуло  у  нее  в  мыслях)  и  сказать  ему  на  прощанье  еще что-нибудь оскорбительное, едкое...      Петр Дмитрич лежал на диване и делал вид, то читает газету. Возле  него на стуле горела свеча. Из-за газеты не было видно его лица.      - Потрудитесь мне объяснить, что это значит? Я вас спрашиваю!      - Вас... - передразнил Петр Дмитрич,  не  показывая  лица.  -  Надоело, Ольга! Честное слово, я утомлен, и мне теперь не до  этого...  Завтра  будем браниться.      - Нет, я тебя отлично понимаю! - продолжала Ольга Михайловна. - Ты меня ненавидишь! Да, да! Ты меня ненавидишь за то, что я богаче тебя! Ты  никогда не простишь мне этого и всегда будешь лгать мне! ("Бабья  логика!"  -  опять мелькнуло в ее мыслях.) Сейчас, я знаю, ты  смеешься  надо  мной...  Я  даже уверена, что ты и женился на мне только  затем,  чтобы  иметь  ценз  и  этих подлых лошадей... О, я несчастная!      Петр Дмитрич  уронил  газету  и  приподнялся.  Неожиданное  оскорбление ошеломило его. Он детски-беспомощно улыбнулся, растерянно поглядел  на  жену и, точно защищая себя от ударов, протянул к ней руки и сказал умоляюще:      - Оля!      И, ожидая, что она скажет еще что-нибудь ужасное, он прижался к  спинке дивана, и вся его большая фигура стала казаться такою же беспомощно-детской, как и улыбка.      - Оля, как ты могла это сказать? - прошептал он.      Ольга Михайловна опомнилась.  Она  вдруг  почувствовала  свою  безумную любовь к этому человеку, вспомнила что он ее муж, Петр Дмитрич, без которого она не может прожить ни одного дня и который  ее  любит  тоже  безумно.  Она зарыдала громко, не своим голосом, схватила себя за голову и побежала  назад в спальню.      Она упала в постель, и мелкие, истеричные рыдания, мешающие дышать,  от которых сводит руки и ноги, огласили спальню. Вспомнив, что через три-четыре комнаты ночует гость, она  спрятала  голову  под  подушку,  чтобы  заглушить рыдания, но подушка свалилась на пол,  и  сама  она  едва  не  упала,  когда нагнулась за ней; потянула она  к  лицу  одеяло,  но  руки  не  слушались  и судорожно рвали все, за что она хваталась.      Ей казалось, что все уже пропало, что неправда, которую она сказала для того, чтобы оскорбить мужа, разбила вдребезги всю ее жизнь. Муж  не  простит ее. Оскорбление, которое она нанесла ему, такого сорта, что его не  сгладишь никакими ласками, ни клятвами... Как она убедит мужа,  что  сама  не  верила тому, что говорила?      - Кончено, кончено! -  кричала  она,  не  замечая,  что  подушка  опять свалилась на пол. - Ради бога, ради бога!      Должно быть, разбуженные ее криками, уже проснулись гость  и  прислуга; завтра весь уезд будет знать, что с нею была истерика, и все обвинят в  этом Петра Дмитрича. Она делал усилия, чтобы сдержать себя, но рыдания  с  каждою минутой становились все громче и громче.      - Ради бога! - кричала она не своим голосом и  не  понимала,  для  чего кричит это. - Ради бога!      Ей показалось, что под нею провалилась кровать и ноги завязли в одеяле. Вошел в спальню Петр Дмитрич в халате и со свечой в руках.      - Оля, полно! - сказал он.      Она  поднялась  и,  стоя  в  постели  на  коленях,  жмурясь  от  свечи, выговорила сквозь рыдания:      - Пойми... пойми...      Ей хотелось сказать, что ее замучили гости, его ложь, ее  ложь,  что  у нее накипело, но она могла только выговорить:      - Пойми... пойми!      - На, выпей! - сказал он, подавая ей стакан воды.      Она послушно взяла  стакан  и  стала  пить,  но  вода  расплескалась  и полилась ей  на  руки,  грудь,  колени...  "Должно  быть,  я  теперь  ужасно безобразна!" - подумала она. Петр Дмитрич молча уложил ее в постель и  укрыл одеялом, потом взял свечу и вышел.      - Ради бога! - крикнула опять Ольга Михайловна. - Петр,  пойми,  пойми! Вдруг что-то сдавило ее внизу живота и спины с  такою  силой,  что  плач  ее оборвался, и она от боли укусила подушку. Но боль тотчас же отпустила ее,  и она опять зарыдала.      Вошла горничная и, поправляя на ней одеяло, спросила встревоженно:      - Барыня, голубушка, что с вами?      - Убирайтесь отсюда! - строго сказал Петр Дмитрич, подходя к постели. - Пойми, пойми... - начала Ольга Михайловна.      - Оля, прошу тебя, успокойся! - сказал он. - Я не хотел тебя обидеть. Я не ушел бы из спальни, если бы знал, что это на тебя  так  подействует.  Мне просто было тяжело. Говорю тебе как честный человек...      - Пойми... Ты лгал, я лгала...      - Я понимаю... Ну, ну, будет!  Я  понимаю...  -  говорил  Петр  Дмитрич нежно, садясь на ее постель. - То сказала  ты  сгоряча,  понятно...  Клянусь богом, я люблю тебя больше всего на свете и, когда женился на тебе, ни  разу не вспомнил, что ты богата. Я бесконечно любил - и  только...  Уверяю  тебя. Никогда я не нуждался и не знал цены деньгам, а потому не  умею  чувствовать разницы между твоим состоянием и моим. Мне всегда казалось, что мы одинаково богаты. Я что я в мелочах фальшивил, то это... конечно, правда. Жизнь у меня до сих пор была устроена так несерьезно,  что  как-то  нельзя  обойтись  без мелкой лжи! Мне теперь самому тяжело. Оставим этот разговор, бога ради!...      Ольга Михайловна опять почувствовала сильную боль и  схватила  мужа  за рукав.      - Больно, больно, больно... - сказала она быстро. - Ах, больно!      - Черт бы взял этих гостей! - пробормотал Петр Дмитрич,  поднимаясь.  - Ты не должна была ездить сегодня на остров! - крикнул он. -  И  как  это  я, дурак, не остановил тебя? Господи боже мой!      Он досадливо почесал себе голову, махнул  рукой  и  вышел  из  спальни. Потом он несколько раз входил, садился к ней на кровать и говорил много,  то сердито, но она плохо слышала это. Рыдания чередовались  у  нее  с  страшною болью, и каждая новая боль была сильнее и продолжительнее. Сначала во  время боли она задерживала дыхание  и  кусала  подушку,  но  потом  стала  кричать неприличным,  раздирающим  голосом.  Раз,  увидев  около  себя   мужа,   она вспомнила, что оскорбила его, и, не рассуждая, бред ли  это,  или  настоящий Петр Дмитрич, схватила обеими руками его руку и стала целовать ее.      - Ты лгал, я лгала... - начала она  оправдываться.  -  Пойми,  пойми... Меня замучили, вывели из терпенья...      - Оля, мы тут не одни! - сказал Петр Дмитрич.      Ольга Михайловна приподняла голову и увидела Варвару, которая стояла на коленях около комода  и  выдвигала  нижний  ящик.  Верхние  ящики  были  уже выдвинуты. Кончив с комодом, Варвара поднялась и, красная от  напряжения,  с холодным, торжественным лицом принялась отпирать шкатулку.      - Марья, не отопру! - сказала она шепотом. - Отопри, что ли.      Горничная Марья ковыряла ножницами в подсвечнике, чтобы вставить  новую свечу; она подошла к Варваре и помогла ей отпереть шкатулку.      - Чтоб ничего запертого не было... - шептала Варвара.  -  Отопри,  мать моя, и этот коробок. Барин, - обратилась она  к  Петру  Дмитричу,  -  вы  бы послали к отцу Михаилу, чтоб царские врата отпер! Надо!      - Делайте: что хотите,  -  сказал  Петр  Дмитрич,  прерывисто  дыша,  - только, ради бога, скорей доктора или акушерку! Поехал  Василий?  Пошли  еще кого-нибудь. Пошли своего мужа!      "Я рожу", - сообразила Ольга Михайловна. - Варвара, - простонала она, - но ведь он родится не живой!      - Ничего, ничего, барыня... - зашептала  Варвара.  -  Бог  даст,  живой бундить (так она выговаривала слово "будет")! Бундить живой.      Когда Ольга Михайловна в другой раз очнулась от боли, то уж не рыдала и не металась, а только стонала. От стонов она не могла удержаться даже  в  те промежутки, когда не было боли.  Свечи  еще  горели,  но  уже  сквозь  шторы пробивался утренний свет. Было, вероятно, около пяти часов утра.  В  спальне за круглым столиком сидела какая-то незнакомая женщина в белом фартуке  и  с очень скромною физиономией. По выражению ее фигуры видно было, что она давно уже сидит. Ольга Михайловна догадалась, что это акушерка.      - Скоро кончится? - спросила она и в  своем  голосе  услышала  какую-то особую, незнакомую ноту, какой раньше у нее никогда не было. "Должно быть, я умираю от родов", - подумала она.      В спальню осторожно вошел Петр Дмитрич, одетый,  как  днем,  и  стал  у окна, спиной к жене. Он приподнял штору и поглядел в окно.      - Какой дождь! - сказал он.      - А который час? - спросила Ольга Михайловна, чтобы еще раз услышать  в своем голосе незнакомую нотку.      - Без четверти шесть, - отвечала акушерка.      "А что, если я в самом деле умираю? - подумала Ольга Михайловна,  глядя на голову мужа и на оконные стекла, по которым стучал дождь. -  Как  он  без меня будет жить? С кем он будет чай пить, обедать, разговаривать по вечерам, спать?"      И  он  показался  ей  маленьким,  осиротевшим;  ей  стало  жаль  его  и захотелось сказать ему  что-нибудь  приятное,  ласковое,  утешительное.  Она вспомнила, как он весною собирался купить себе  гончих  и  как  она,  находя охоту жестокой и опасной, помешала ему сделать это.      - Петр, купи себе гончих! - простонала она.      Он опустил штору и подошел к постели, хотел что-то сказать,  но  в  это время  Ольга  Михайловна  почувствовала  боль  и   вскрикнула   неприличным, раздирающим голосом.      От боли, частых криков и  стонов  она  отупела.  Она  слышала,  видела, иногда говорила, но плохо понимала и  сознавала  только,  что  ей  больно  и сейчас будет больно. Ей казалось,  что  именины  были  уже  давно-давно,  не вчера, а как будто год назад, и что  ее  новая  болевая  жизнь  продолжается дольше, чем ее детство, ученье  в  институте,  курсы,  замужество,  и  будет продолжаться еще долго-долго, без конца. Она видела, как  акушерке  принесли чай, как позвали ее в полдень завтракать, а потом обедать; видела, как  Петр Дмитрич привык входить, стоять подолгу  у  окна  и  выходить,  как  привыкли входить какие-то  чужие  мужчины,  горничная,  Варвара...  Варвара  говорила только "бундить, бундить" и сердилась, когда  кто-нибудь  задвигал  ящики  в комоде. Ольга Михайловна видела, как в комнате и в окнах менялся свет: то он был сумеречный, то мутный, как туман, то ясный, дневной, какой был вчера  за обедом, то опять сумеречный... И каждая из этих перемен продолжалась так  же долго, как детство, ученье в институте, курсы...      Вечером два доктора - один костлявый, лысый, с широкою  рыжею  бородою, другой с еврейским лицом, черномазый  и  в  дешевых  очках  -  делали  Ольге Михайловне какую-то операцию. К тому, что чужие мужчины  касались  ее  тела, она относилась совершенно равнодушно. У нее уже не было ни стыда, ни воли, и каждый мог делать с нею, что хотел. Если бы в это время кто-нибудь  бросился на нее с ножом, или оскорбил Петра Дмитрича, или отнял бы  у  нее  права  на маленького человечка, то она не сказала бы ни одного слова.      Во время операции ей дали хлороформу. Когда она потом проснулась,  боли все еще продолжались и  были  невыносимы.  Была  ночь.  И  Ольга  Михайловна вспомнила, что точно такая же ночь с  тишиною,  с  лампадкой,  с  акушеркой, неподвижно сидящей  у  постели,  с  выдвинутыми  ящиками  комода,  с  Петром Дмитричем, стоящим у окна, была уже, но когда-то очень, очень давно...

5

     "Я не  умерла..."  -  подумала  Ольга  Михайловна,  когда  опять  стала понимать окружающее и когда болей уже не было.      В два настежь открытые окна спальни глядел ясный летний день; в саду за окнами, не умолкая ни на одну секунду, кричали воробьи и сороки.      Ящики в комоде были уже заперты,  постель  мужа  прибрана.  Не  было  в спальне ни акушерки, ни Варвары, ни  горничной;  один  только  Петр  Дмитрич по-прежнему стоял неподвижно у окна и глядел в сад. Не слышно было  детского плача, никто не поздравлял и не  радовался,  очевидно,  маленький  человечек родился не живой.      - Петр! - окликнула Ольга Михайловна мужа.      Петр  Дмитрич  оглянулся.  Должно  быть,  с  того  времени,  как  уехал последний гость и Ольга Михайловна оскорбила своего мужа, прошло очень много времени, так как Петр Дмитрич заметно осунулся и похудел.      - Что тебе? - спросил он, подойдя  к  постели.  Он  глядел  в  сторону, шевелил губами и улыбался детски-беспомощно.      - Все уже кончилось? - спросила Ольга Михайловна.      Петр Дмитрич хотел что-то  ответить,  но  губы  его  задрожали,  и  рот покривился старчески, как у беззубого дяди Николая Николаича.      - Оля! - сказал он, ломая руки, и из глаз его  вдруг  брызнули  крупные слезы. - Оля! Не нужно мне ни твоего ценза, ни съездов (он всхлипнул)...  ни особых мнений, ни этих гостей, ни твоего приданого... ничего мне  не  нужно! Зачем мы не уберегли нашего ребенка? Ах, да что говорить!      Он махнул рукой и вышел из спальни.      А для Ольги Михайловны было уже решительно все равно. В  голове  у  нее стоял туман от хлороформа, на душе  было  пусто...  То  тупое  равнодушие  к жизни, какое было у нее, когда два доктора делали ей операцию,  все  еще  не покидало ее.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

 

     Соглашение           Контакты           Инструкция пользователя

© Project «Labirint25.com» Литературный журнал Авторский Проект И.Цыпиной