Войти

 


01//

Литературный

Лабиринт

 


02//

Психология Поступков

Life Коучинг


03//

Анатомия Чувств

 


04//

Модный бульвар

Fashion & Style


05//

Парад планет

О сакральном 


06// 

Comments

 


 

 

Наверное, это закономерно. Всё яркое, талантливое и нестандартное встречает сопротивление послушной толпы, которой умело управляют опытные политтехнологи. Так случилось с телеканалом «Дождь». Телеканал «Дождь» оказался в опале. Не очень почитаемый официальными властями, эфирный «выскочка» и неуправляемый вундеркинд, наконец, дал повод для серьёзных действий информационного официоза.

... Час X настал. В позапрошлое воскресенье в выходящей на "Дожде" программе "Дилетанты" зрителям предложили ответить - нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизне...

Популярные статьи

mistika-tvorchestva-master"В моих руках отсутствуют цветы,Я не несу сигнала в переулке...Совсем одна иду через мосты -Ничто не может помешать прогулке..." Самый мистический и...
film-poznerДорогие друзья! Владимир Владимирович Познер снимает в Израиле свой новый фильм "Еврейское счастье". Израильские журналисты , конечно, не упустили...
posledniy-pyt-tsarya-chast-1Музей Израиля в Иерусалиме открыл сенсационную выставку - "Ирод Великий: Последний путь царя ". Впервые в мире ученые, историки, археологи попытались...

Ольга Аросева была с детства вплетена в тайный мир кремлёвских вершителей судеб. Её воспомнания в книге «Без грима» интересны не только артистическими историями и байками, но и своей страшной Правдой о «жизни во мгле» целой страны под сенью кровавой диктатуры.

Она простыми словами описывает чудовищные моменты своей жизни, которые ранили её до последних мгновений. Только очень сильный, мужественный и одухотворённый человек способен пережить такие испытания и не ожесточиться.Страницы книги Ольги Александровны Аросевой «Без Грима» мы публикуем в нашем журнале. Читайте, это интересно, увлекательно... И очень важно об этом знать всем.

ДЕТСТВО

«Родители зачали меня в Париже, в знаменитом посольском особняке на Рю де Грепель... Потом отца назначили послом в Швецию — еще до знаменитой большевистской «феминистки», жрицы свободной любви Александры Коллонтай. Из Стокгольма — по внезапной, безумной любви к другому человеку — мама от отца и уехала (кругом виноватая, требовать и ставить условия она не могла). Отец сам захотел нас воспитывать, и первые свои шаги по земле я сделала в Швеции, а ген театра впервые проснулся во мне в Праге. Этот ген тоже от отца — он даже на официальных приемах в те строгие, жестко подконтрольные времена пел и вдохновенно долго читал гостям стихи русских поэтов, рассказы Чехова и Зощенко. Я тоже была постоянным «выступальщиком» — на посольских концертах для сотрудников. Рядом с посольством находился известный Театр на Виноградах — туда в 30-е годы привез молодой театральный реформатор, пламенный коммунист Бертольд Брехт свою знаменитую «Трехгрошовую оперу». Заядлый театрал, отец, конечно, отправился на спектакль и прихватил нас, трех дочек. Последствия оказались плачевными: из хороших, новых платьев я и моя подружка-чешка нарезали лохмотья (совсем такие, как у жуликов-оборванцев мистера Пичема), переоделись и отправились просить милостыню. Из нас двоих более красноречивая, я рассказывала душераздирающую историю о том, что мама нас бросила, а папа занят и денег не дает, — почти автобиографию...

detstvo rot

Сердобольные горожане останавливались, удивляясь, отчего две милые крошки в таком жалком виде вынуждены побираться на холодной улице... История о том, что дочка советского посла переоделась нищенкой и просит на улицах Праги милостыню, попала в газеты — прочитав скандальную информацию, отец сел за стол и схватился руками за голову: «Боже мой, за что мне все это?..». В это же время случилась другая «театральная» история. Когда Гитлер в Германии рвался к власти и в Чехии начались массовые демонстрации протеста, мы с сестрами ввинтились в толпу взрослых и тоже пошли в колонне, выкрикивая антифашистские лозунги. В конце концов нас забрали в полицию, и мы снова попали на страницы газет. Корреспонденты уже без шуток спрашивали: «Что, собственно, позволяют себе в лояльной по отношению к немцам Чехословакии дочери советского посла?» — и опять папа сидел за столом, обхватив голову руками...».

*****

Правда о Первых...

«В последние годы отец регулярно писал... Предвидя и опережая события, он спрятал свои «Дневники» не у московских друзей, а в Ленинграде — у сестры, актрисы Александринского театра. После его ареста жилье Августы Яковлевны обыскивали много раз, но ничего не находили... Уже работая в Ленинградском театре комедии, я часто бывала у тетки, проходила к ее комнате через бесконечный полутемный коридор. Старый сундук загораживал движение, а в 1956 году из этого ничейного коридорного сундука, на который при обыске никто не обращал внимания, с самого дна были извлечены папины тетради...

Вскоре я взяла путевку в дом творчества кинематографистов «Репино» на берегу Финского залива и там неделю, почти не засыпая, читала папину исповедь — в ту неделю почти ослепла от его почерка и от слез...

Из дневника отца.

9 ноября 1932 года. «Утром пришел к Ворошилову. Его нет — экстренно вышел. Иду к Молотову, он встречает меня на лестнице... спешит, напяливая наспех пальто... Через два часа все стало известно. Вчера был товарищеский ужин у Ворошилова. Жена Сталина Аллилуева была весела, симпатична, как всегда... В час или два ночи она, Сталин, Калинин ушли. Она пошла домой, а Сталин и Калинин решили проехаться по Москве. Вернулся Сталин поздно, часа в три. Заглянул в комнату Аллилуевой — она спит. Ушел и он. В восемь часов домработница Аллилуеву будит. Она не реагирует. Работница открыла одеяло — Аллилуева мертва. Одна рука откинута, другая окоченела в сжатии маленького металлического револьвера, дулом направленного в сердце. Работница позвонила Енукидзе, тот вызвал Молотова и Ворошилова. Они пришли к Сталину, разбудили его... Ответственные и неответственные работники партии убеждали друг друга, что она умерла, однако почти все знали истину...». Многое прочитывается в этой записи между строк. Например, рождение легенды о естественной смерти Надежды Сергеевны Аллилуевой, которую якобы погубил приступ аппендицита, когда муж, Сталин, находился на даче... Чтобы снять малейшую тень подозрения с вождя, всю кремлевскую обслугу, видевшую, что не на даче, а дома находился Сталин в ту страшную ночь, разошлют по лагерям... 13 августа 1936 года. «...Мысль всех моих мыслей — мысль о смерти... Не знаю, много ли мне осталось, но со всей энергией я решил такую жизнь оборвать. Теперь жду, что ответит мне Сталин. Письмо к Сталину я отправил в адрес Вячи...». ...Прочла и завещание отца, оставленное нам, дочерям, и сыну Дмитрию: «Прежде всего, дети, не живите, как я. Я был недостаточно смел по отношению к самому себе. Чувствуя большие артистические силы (делать литературу, играть на сцене), я как-то мял это в себе и стеснялся... ...Прошу вас, дети, развертывать свои таланты и способности вовсю и на глазах всех. Стесняться надо, скромным быть следует, но не чересчур, не дико... Доверяйте коллективу и проверяйте себя через коллектив, но растворяться в обществе и становиться бесцветно-серым тоже не надо... И будьте всегда до жестокости откровенны с самими собой».

molotov 1 

 О последних встречах с Вячеславом Молотовым и его женой Полиной Жемчужиной

"Они вместе учились. Молотов снимал комнату, а, по сути, жил в семье моей бабушки в Казани. Отец все время ему звонил, но тот либо клал трубку, либо ничего не говорил. Молотов молчал...

Папа кричал: «Вяча, я же слышу, как ты дышишь — ну скажи, что мне делать?!.. Хоть два слова...».

В конце концов тот выдавил из себя одну фразу: «Устраивай детей».  

«….Почувствовав неловкость, быстро заговорила Полина. О себе, о своей ссылке, о том, как ее отправили в Караганду под чужим именем, как Молотов по приказу Сталина с ней развелся и как она молила, чтобы ей разрешили хоть кошку в мазанке-хибаре завести. В лагере человек мучился оттого, что жил постоянно на людях, в человеческом скопище — там и умирал, а Жемчужина четыре года ссылки страдала оттого, что не видела вообще никого, кроме постоянно приезжавшего оперуполномоченного. Каждый вечер, прижимая к себе теплую мурлыкающую кошку, она выходила в пустую степь, смотрела на закат и тосковала по дочери и мужу. У нее не было ни радио, ни газет — никого, кто мог бы сообщить ей даже самые незначительные новости. О смерти Сталина она так и не узнала, и вот однажды, выйдя как-то мартовским вечером в степь, увидела, что по ровной ее поверхности на огромной скорости, с включенными на полную мощность фарами приближается большая машина. Все ближе, ближе... Она поняла: за ней приехал муж, что-то переменилось и ей разрешат вернуться». «За обедом я заметила, как много и жадно ест Полина Семеновна, в моей детской памяти — привередливая малоежка. Поймав мой взгляд, она объяснила: «Никак не могу наесться — ворую со стола, кладу себе под подушку, а ночью ем...». «… От Полины требовали показаний против Молотова , все время спрашивали: «А Молотов знал об этом?». Она отвечала: «Не знал!» — и спасла его этим от смерти. Ей же инкриминировали шпионскую связь с Голдой Меир — в то время премьер-министром Израиля. Жемчужина пошла в синагогу, а там Голда Меир ходила с подносом — собирала пожертвования на только образовавшееся государство Израиль. Полина Семеновна сняла с себя все: перстень, серьги с бриллиантами — и туда положила. Просто я слышала, как моя мама (она работала у Жемчужиной, они ближайшими были подругами) ей сказала: «Ты что, Полина, с ума сошла? Ты же жена крупного государственного деятеля!», а та, помню, в театральную позу встала: «Прежде всего я дочь своего народа».

— Доигралась...

— После этого ее и взяли.

molotov

 «...На обеде Жемчужина стала расспрашивать, как умерла моя мать. Я объяснила, что жила в Ленинграде и не могла к ней переехать, потому что у мамы с моей сестрой комната была 11 метров. «Конечно, — сказала, — мне следовало быть рядом, особенно после двух инсультов, когда у нее отняло правую сторону, но где жить?».

Полина Семеновна удивилась: «Почему ты не обратилась к Вячеславу?».

Я объяснила, что пыталась, а поскольку достать Молотова не могла, решила действовать через его брата Николая Нолинского — был такой композитор. Написала письмо, где просила дать маме какую-то площадь побольше, чтобы я могла проживать с ней. «Вы, Николай Михайлович, можете передать?» — спросила. Он отказался: «Не могу — я дал подписку, где обязался никаких писем брату не передавать». Жемчужина не выдержала, закричала на мужа: «Где же у вас сердце? Какие же вы безжалостные, мертвые, страшные люди! Моя подруга умирала — жена твоего первого, лучшего друга. Как вам не стыдно?!».

«И я поняла, что не об одной маме, не о нашей тесной комнатушке ее вопли... Она кричала обо всем сразу. И о себе, и о том, как ее мучили, позорили, чернили в кабинетах Лубянки, а он, ее муж, второе лицо в государстве, постыдно молчал. Кричала о своем народе и о людях других национальностей, но той же, что у нее, судьбы — ссыльных и лагерных. Что-то прорвалось в ней, неудержимо хлынуло...». Молотов молчал, как всегда.

«Какое-то время спустя позвонила Светлана Молотова и пригласила к ним на обед. Никакая охрана в подъезде уже не стояла, и никто пропусков у меня не спрашивал — Полина Семеновна сама открыла на мой звонок дверь и, как в ту встречу, в Кремле, крепко меня обняла. Потом спросила: «Ты Вячу не видела? Он пошел тебя встречать». Это было что-то новое. Молотов? Встречать меня? Я удивилась и промолчала, а в это время вошел он и остановился в нерешительности. Полина Семеновна ему говорит: «Вяча, это Оля, ты же ее маленькую на руках носил, грудную, помнишь? Это — Оля! Ну же, поздоровайтесь...». Вот тут он сказал: «Да, да... Саши Аросева дочка. Так ведь дочка может и руки мне не подать... Я перед Сашей виноват...».

Я заплакала: «Вячеслав Михайлович, давайте этой темы никогда не касаться. Вы папу со школьных лет знаете, я пришла к вам, к его другу детства... Никого уже и не осталось, кто папу мальчиком помнит: вы — единственный».

Тут вмешалась Полина: «Оля, поверь, он ничего сделать не мог... Не мог ничего сделать... Ты этого времени, этих людей не знаешь, маленькая была, а я знаю! И все! И хватит! И пошли, пошли к столу!».

Никаких кремлевских разносолов и изысков на этот раз на столе не было, да и нынешняя квартира Молотова была небольшая, двухкомнатная. Полина Семеновна угощала тем, что настряпала сама: очень вкусным салом, которое солила по какому-то особому рецепту — учила меня, как его приготовлять, перечисляла компоненты: чесночок, лавровый лист, молотый перец, хрен, разведенный в теплой воде, и под грузом держать два дня при комнатной температуре... Потом, улыбаясь мягко, печально вдруг сказала: «Это у нас в Белоруссии так сало готовят...». Раньше я не слышала, чтобы она так тепло детскую, местечковую, деревенскую свою родину вспоминала. Все Кремль, да Москва, да Россия, а у Молотова возле тарелки с супом лежала очищенная луковка и несколько долек чеснока, и он ими аппетитно хрупал».

«...Жемчужина умерла раньше своего мужа. На похоронах было очень много народу — и ее, и его друзей. Я узнала Микояна, внука Сталина подполковника Джугашвили, очень похожего на деда. Старенький Булганин в штатском, а не в генеральской форме, спрашивал: «Выпить, выпить-то дадут? Куда ехать?». Потом мы хоронили Молотова. Из-за репетиций на кладбище я вовремя не успела, пришла прямо на поминки. Протиснулась к его дочери Светке. Позже тихо, шепотом спросила: «Отец что-нибудь оставил? Успел написать воспоминания?». Света тихонько так, на ухо мне ответила: «Что ты, Оля! В ту же секунду, как он умер, они приехали, опечатали квартиру, а потом дачу в Жуковке и все бумаги взяли с собой. Еле упросила парадный форменный мундир мне на память оставить». Его похоронили в могиле Полины, а после отца с матерью недолго прожила и Света — умерла скоропостижно...». «Помню, на 85-летие я позвонила ему — он жил в Жуковке всеми отвергнутый. «Я вас поздравляю», — сказала. Он: «С чем, детка?». — «Ну как с чем? С днем рождения». Молотов вздохнул: «Какой день рождения, когда жизнь твоя никому не нужна? В тягость она, и радости от нее нет никакой», на что я заметила: «Но это же жизнь — вы ходите по земле, дышите»... «Ты умная девочка», — произнес. Все.

Никакой злобы на Молотова у Ольги Александровны не осталось.

— Понимаете, есть разные обстоятельства... Он же когда-то был дядей Вячей — добрым старым знакомым, носил меня на руках — я с детских лет его помню. Молотов — единственный человек, который знал отца с детства, учился с ним в одном классе, поэтому ненависти у меня не было. Кстати, любопытную вещь обнаружил его внук Вячеслав Никонов... Известный политолог. «Недавно меня пригласили в Дом дружбы народов — так теперь называется Всесоюзное общество, где когда-то работал папа, — на какой-то юбилей: просили рассказать об отце, поскольку он это учреждение возглавлял. Пришел, короче, этот Вячеслав, Слава, Славик Никонов, и при всех меня огорошил: «По вашему примеру я сейчас занимаюсь бумагами деда, и знаете, нашел все письма вашего отца с 26-го года — он их берег». Я чуть с ума не сошла: «Ты принес их? Ты мне их отдашь?». Он кивнул: «Да!» — и протянул целую пачку. Понятно, что там везде «дорогой Вяча» (20-е годы, они дружили...), но почерк жуткий, к тому же это ксерокопии — Никонов, конечно, не подлинники дал. Меня поразило то, что этот сухой, законопослушный, боязливый человек все-таки не побоялся столько лет держать письма расстрелянного врага народа — понимаете?».

(Из книги Ольги Аросевой «Без грима на бис»  )  

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

 

     Соглашение           Контакты           Инструкция пользователя

© Project «Labirint25.com» Литературный журнал Авторский Проект И.Цыпиной